«Это про любовь к Ростову»: создатели театра «МУХА» — о камерном формате, гигантской руке и благодарных зрителях

Маленький дворик-колодец на Пушкинской, каких в Ростове немного. Лестница ведет в подвальное помещение, на входе аккуратно разложены тканевые бахилы. Кажется, что ты пришел не в театр, а в гости к старым знакомым.

Нас встречает Валентин Киселев. Он жестом показывает, чтобы мы не шумели, но тут же на заднем плане раздается детский лепет. Это проснулся малыш Лука — он с первых дней своей жизни изучает театральный мир своих родителей.

— Лука всегда с вами? На всех репетициях?

— Ну практически да. С двух месяцев он всегда с нами. У нас была лишь пара репетиций, когда мы смогли состыковаться с нашей няней Настей. Она актриса, окончила ВГИК, играла у нас в спектакле «Та самая книга». Спектакль со временем закрыли, а Настя с нами осталась в качестве няни.

— Вы открыли театр «МУХА» шесть лет назад. Чем он был для вас тогда и чем стал сегодня? Изменились ли его роль и ваше восприятие?

— Не скажу, что что-то сильно поменялось, но у нас всегда есть долгосрочное планирование: определенные мечты, цели. Меняется само творчество. Можно увидеть, что мы достаточно быстро снимаем какие-то спектакли и готовим им замену.

Мы порой слышим: «Ой, мы не успели посмотреть». В ответ мы всем говорим, что у нас спектаклей, которые будут идти десятилетиями, нет.

— Почему вы выбрали такой подход?

— Потому что мы меняемся, аудитория меняется, мир меняется вокруг, и мы стараемся как-то этому соответствовать — себе, своему мироощущению. Но есть и банальная причина: у нас мало места, нам негде хранить декорации. Возможностей увеличить площадь нашего театра у нас пока нет.

— Какой спектакль «ушел» первым?

— Первым мы сняли спектакль для малышей «Курочка», потому что в Ростове тогда появился бэби-театр. Он полностью заполнил эту нишу. Люди с маленькими зрителями потянулись в том направлении. А нам уже хотелось работать в другом формате. «Курочка» — это был спектакль для совсем пупсиков. Я сейчас думаю: «Боже, вот таких детей нам приводили» (показывает на Луку).

Но тогда нас многие воспринимали именно как театр для таких малышей. Нужно было уходить от этого образа. На тот момент мы уже работали над спектаклями для взрослой аудитории.

— Когда вы понимаете, что спектакль пора из программы убирать? Как это приходит?

— Это тоже зависит от аудитории. Сначала на премьеру идет поток людей. Ростов — город большой, а места у нас мало. В первую очередь идут самые заряженные, наши постоянные зрители. Проходит время, и если видим, что идет примерно одинаковый отклик, то понимаем, что спектакль приелся, мы перестали удивлять. А бывает, что спектакль просто устарел. Так было с «Пуу…». Красивый спектакль, с планшетными куклами, но хотелось уже чего-то более современного.

— Сегодня вы себя позиционируете как семейный театр. Как сделать спектакль с маркировкой 4+ интересным для взрослых?

— Мы считаем себя театром для семейного просмотра. Хоть и ставим 4+ условно, но закладываем туда смысл для всех. Мы как раз в первую очередь привлекаем внимание родителей, потому что привлечь внимание ребенка гораздо легче.

Мы много думаем над визуалом. Допустим, есть у нас, условно, табурет. Что может быть на этой табуретке? Вещи — мужские и женские, как, например, в спектакле «Онтье». И вот так мы это раскачиваем, стараемся во всех спектаклях следовать золотому правилу, чтобы не было лишнего реквизита. Весь реквизит должен работать.

Наши спектакли для всех: дети видят одно, а родители — другое.

— Каждый считывает свой смысл.

— Да. Знаете, сейчас пошла такая странная волна. Я вижу небывалый взрыв, подъем книжных и театральных клубов. Люди сегодня почему-то считают, что им должны сначала рассказать, про что это, объяснить, завлечь. Я с этим не согласна. Мы же в таком случае навязываем свое мнение. К нам всегда можно подойти после спектакля и высказаться, мы открыты для всех. Но впечатление должно сформироваться отдельно от нас.

Если ребенок что-то не понял, то обсудить это с ним должны родители. Так мы иногда пишем в афишах «будьте готовы обсудить этот спектакль с детьми». Мы пытаемся донести до родителей, что у них есть классная возможность поговорить со своими детьми о серьезных вещах. Мне как-то одна девушка написала слова благодарности за то, что после нашего спектакля она смогла обсудить со своим сыном-подростком важную тему. Они долго беседовали, у них появилась для этого тема.

— Вы заметили, как изменилась ваша аудитория за последние годы? Изменилось ли в целом сегодня отношение к театру?

— Люди стали больше ходить в театр, это 100%. То есть стали ходить те, кто раньше этим вообще не интересовался или не находил для этого время. Сейчас небывалый всплеск популярности театров. И это не только мы отмечаем, и не только в Ростове, а в целом.

Наш зритель тоже изменился. Когда мы начинали, к нам чаще приходили мамы с детьми, которые устали сидеть дома. Сегодня стало больше молодежи, но и пенсионеры подтягиваются. Например, на спектакль Again приходило много взрослых людей. Мы еще тогда удивлялись: откуда? Но, с другой стороны, у нас в Ростове как такового нет театра кукол для взрослых. Эта ниша не была занята.

— Какие знаковые события, помимо рождения Луки, произошли в жизни вашего театра за последние годы?

— Буквально за месяц до его рождения у нас появился первый меценат, человек, который нас поддержал, — Виктория Давыдова, руководитель мебельного салона «Арредаменти». Она ежемесячно финансово помогает нам закрывать какие-то потребности, например оплачивать аренду или другие нужды театра.

Для нас это чудо. Это та поддержка, благодаря которой мы можем развиваться.

Наш театр — мягко говоря, неприбыльный бизнес. Вы можете посмотреть на количество мест в нашем зале. Мы не про обороты, как оценивали бы владельцы кафе.

— А ваши маленькие достижения?

— У нас был список, такие базовые мечты. Сначала хотели пылесос купить, потом колонку. Профессиональный строительный пылесос мы купили через три года после открытия, а до этого мучились с домашним и веником. Колонку, конечно, купили быстрее. На первых порах откладывать было тяжело. Сначала работали в минус, потом — в ноль, а когда начали в плюс, пришел ковид.

— Какие обновления в списке желаний сегодня?

— Сегодня мы мечтаем убрать натяжной потолок в зале и организовать техническое освещение. Пока ищем партнеров для этих целей. Хочется увеличить площадь театра, чтобы собирать аудиторию побольше. В то же время нам не нужно огромное помещение. 60 мест нам бы хватило. Хочется сохранить эту камерность.

Нам многие говорят: «Да поставьте цену билетов просто выше». Но это так не работает. Понятно, что поход в театр — мероприятие не на каждый день. Но цена билетов должна быть доступной. А иначе зачем это всё?

— Как у вас распределены роли и обязанности в команде? Кто и за что отвечает?

— Все отвечают за всё. Это уже так сложилось, и мы сами над этим смеемся. Мы вот работаем с Ринатом Грицуном уже много лет. Мы дружим, у нас одна команда. Мы даже во время спектаклей иногда не понимаем, кто под кого подстраивается. Есть, например, привычные действия: «Так, я включаю звук, вы выходите, я реагирую». Но при этом Валя сам там что-то себе придумывает со звуком в разных ситуациях.

В общем, у нас какое-то негласное взаимопонимание. Я говорю: «Так, надо вымыть пол». Тот, кто в это время свободен, идет их мыть. Ринат сейчас у нас полностью взял на себя функцию стирки. Он знает, что костюмы после выступления, бахилы тканевые нужно постирать. Ринат следит, чтобы все инструменты были заряжены. Валя — это и звук, и свет, и декорации. Каждый отвечает за то, что ему близко и интересно. По факту у нас всё переросло в семейное распределение обязанностей.

— А кто занимается изготовлением декораций?

— Это тоже командная работа. Валя в основном рисует, всё это придумывает. У Рината инженерное мышление, он знает, как это всё осуществить. Очень здорово в итоге получается. Что-то я придумываю. Бывает, что Валя говорит: «Хочу вот так». Я отвечаю: «Нет, для этого надо вот это, а у нас такого нет». И у меня сразу начинается мозговой штурм: «Из чего можно это сделать, чтобы не из вот этого?» Доступность материалов, конечно, имеет значение (смеется).

Я обычно выполняю довольно простые работы. Что-то покрасить, сделать что-то из папье-маше. Когда была беременная, делала эту большую грушу для спектакля «Божественная драмедия с червячками».

— Работа над какими декорациями вам запомнилась больше всего? Что было самым запоминающимся и трудоемким?

— Это была работа над спектаклем «Дерево». Я до сих пор видео пересматриваю, у меня аж вот так руки трясутся (смеется). Мы не знали, как сделать эту руку огромную, — от пола до потолка. Вот опять провели мозговой штурм. Из чего делать? Чтобы пальцы гнулись, использовали канализационные соединители. Но самое классное — придумать монтажной пеной это всё скрепить. Мы все были в этой пене. Я прямо с ужасом вспоминаю. Я, когда ее вижу, до сих пор вздрагиваю. Мы столько потратили баллонов, а потом узнали, что всё, оказывается, можно было сделать проще.

— Сколько в среднем длится работа над каждым спектаклем?

— Если начинать отсчитывать с момента появления идеи, то процесс может занимать около двух лет. Полгода уходит на написание текста. Плюс репетиции, на изготовление реквизита понадобится около двух месяцев. На подготовку «Ария подъезда № 8» ушло примерно полгода. Мы собирались с Катей Корольковой и Валей, придумывали текст.

— Какие самые необычные отзывы о своих спектаклях вы получали?

— Рассказываю из последнего. Спектакль «Её зовут Кьюб», по сути, создан по книге с картинками, там нет слов. И Валя соединил два произведения: «Самый одинокий кит на свете» и «За стеной метель». Приходили наши знакомые, друзья с маленькими детьми. И вот девочка трех лет сидит и всё комментирует. Возраст такой, мы к этому нормально относимся. Но девочка так четко угадывала, объясняла все действия.

Проходит время, и на этом же спектакле спустя месяц встает девушка и возмущенно говорит: «Это вообще про что?» Это было забавно.

Смешно еще, когда нас называют артхаусным театром для детей.

— Новые идеи для спектаклей, как они рождаются? В какой момент вы понимаете, что именно этот сюжет ляжет в основу?

— Часто отталкиваемся от какой-то фактуры. Например, мы на барахолке купили две ложки. Если их перевернуть, они похожи на мужское и женское начало. И мы решили, что этот спектакль должен быть про мальчика и девочку, про голод. Понятно, что Гензель Гретель пришли на ум.

Или возьмем спектакль по мотивам произведения «Старик и море». У нас была маска, которую мы сделали из папье-маше, чтобы использовать ее в рекламных целях. Знакомые подарили нам ракушку большую. Сочетание этой маски и этой ракушки привело к идее создания спектакля.

А бывает, что посмотрели какой-то спектакль и осталось ощущение недосказанности. И прямо гложет изнутри — хочется доработать на свой лад.

— Какие источники вдохновения находите в обычной жизни?

— Общение с людьми вдохновляет. Вот, например, наш консьерж: дама за 70, которая в какой-то момент решила, что она хозяйка подъезда. Это натолкнуло на мысль сделать такого персонажа (прототип льва в «Арии подъезда № 8». — Прим. ред.).

— «Суд над Чиполлино» — достаточно сложный спектакль. Как на него реагируют зрители?

— На этот спектакль большой спрос. Зрители разделились на два лагеря: есть те, кто жестко критикуют эту работу, а другие, наоборот, считают, что это лучшее, что они видели в своей жизни. Если спектакль вызывает такие сильные эмоции, значит, он работает.

Люди часто выходят из зала со слезами на глазах. Кого-то, бывает, тошнит от запаха лука на этом спектакле. Реакция может быть разной. Мы показывали его и в Краснодаре, там зрители были потрясены.

— Подготовка спектакля «Вишня» совпала с трагическими событиями вашей жизни, и это отразилось на сюжете. В каких еще спектаклях отражены личные потрясения, осознания?

— В каждом из наших спектаклей много личного. «Дом, который пошёл» — один из таких. Работа над ним совпала с периодом массовой эмиграции из страны.

Говорят, что художник работает на своих сверстников, вот, наверное, они чувствуют нашу боль. Получается чаще всего, что наши сверстники — как раз родители тех детей, которых приводят к нам.

«Онтье» появился во время ковида. Мы узнали, что умер один очень известный в мире театра кукол человек — Илья Марович Эпельбаум. Он вместе с женой создал один из первых в России частных театров. После таких событий ты начинаешь размышлять, как продолжать жить без второй половинки. Так появился спектакль, где рыбак сидит и рассуждает о потере своей жены.

— Почему вы редко выезжаете на гастроли в другие города?

— За всё время работы театра было четыре выезда, каждый раз — с новыми спектаклями. Мы редко это делаем, потому что это очень затратно. Если бы не поддержка банка «Центр-инвест», благодаря взносу которых мы, например, купили часть инструментов, то выбираться бы в другие города не получилось. Банк трижды поддерживал нас. Позже подключилась Виктория Давыдова, она помогла закрыть сбор на поездку в Челябинск.

Мы ездим только на фестивали, когда четко понимаем, что нам очень хочется туда попасть. Чаще всего организаторы оплачивают только проживание, реже — питание. Но самое затратное — перевозка декораций. Сейчас, когда наш аэропорт закрыт, этот процесс организовать особенно сложно.

— Ростовские зрители заметно отличаются от зрителей в других городах?

— Сложно сравнивать. Мы заметили, что в Краснодаре более восприимчивые люди. Такого смеха в зале мы давно не слышали, и такого отклика в целом (после спектакля «Суд над Чиполлино». — Прим. ред.). Но там и зал был больше. У нас спектакль смотрят 20 человек, а там был зал на 70. У них вообще более развит театр.

Мы после этой поездки, если во время спектакля люди громко смеялись, здесь уже шутили, что это Краснодар к нам приехал.

— Какая поездка вам особенно запомнилась?

— Мы очень сдружились ребятами из «Одного театра» в Краснодаре. Совпадение по юмору, мироощущению.

В Челябинск я бы постоянно ездила (смеется). Там государственный театр с невероятной командой — профессиональные, приветливые. У них интересный репертуар. Когда мы уезжали оттуда, то обнимались даже с женщинами из гардероба. Там не было какой-то показухи. Видно, что там людям нравится то, что они делают. Там небольшой уютный театр, но техническое оснащение восхищает. Оно в разы лучше, чем в ростовских. Там заметно, как в регионе поддерживают культуру.

— А как вы оцениваете поддержку сферы культуры в Ростовской области?

— Никак. У нас проходит один местный фестиваль-конкурс «Мельпомена». Но там, скорее, уже собираются люди по старой памяти.

В начале своего пути мы обращались в Союз театральных деятелей. Нам отказали, поскольку не поняли, кто мы вообще такие. На тот момент нас позвали в Санкт-Петербург на большой детский фестиваль «Маленький сложный человек». Театр кукол ростовский тогда особо никуда не ездил. И мы пришли в союз с новостью, что нас пригласили выступить в крупнейшем в России театре кукол, а нам ответили в духе: «Вы вообще кто такие?» Больше мы туда не обращались. Мы знаем, что в других городах Союз театральных деятелей — это такой большой культурный пласт, они делают мероприятия, привозят различные фестивали. У нас это так не работает. В том же Санкт-Петербурге очень много независимых театров, часть из них получают субсидии.

На фестиваль в Питере, к слову, мы в итоге так и не попали, но уже из-за ковида.

— Как вы пережили этот период?

— Мои родители шутили, что мы должны повесить их портреты здесь и написать, что они наши спонсоры. Они обычные пенсионеры, но помогали нам закрывать аренду в этот период. Благо, что хозяйка помещения тогда пошла навстречу и снизила на время плату.

— Мы пытались что-то делать в онлайн-формате, но это было почти невозможно. Потом моя мама нас поддержала. Она начала шить многоразовые маски. Мы заработали на этом какую-то сумму денег. В этот период мы сидели дома, поправились все ужасно, что потом с трудом влезли в костюмы.

— Вы с детства мечтали об искусстве?

— Катина мама с детства приобщала ее к искусству.

— Моя мама училась в колледже культуры, но потом она вышла замуж и, как это водится, забросила всё ради семьи. Папа торговал на рынке, сейчас охранником работает. У меня много родственников, много братьев. Все успешные, многие занимаются бизнесом. А я куда-то в другое направление ушла.

Но мне театральная жизнь была интересна с детства. Причем мне не хотелось стать актрисой, был интересен процесс с точки зрения режиссуры. В классе пятом-шестом я уже понимала, кем хочу быть. В подростковом возрасте мама сказала: «Надо, значит, ехать в Санкт-Петербург». Но у меня был молодой человек, и я не захотела уезжать. Осталась в Ростове, поступила в Колледж культуры.

— Я тоже в колледж культуры поступил. Там мы и познакомились. Я звукорежиссурой занимался. Можно сказать, что в театр попал через музыку. Тогда еще студентам от колледжа можно было бесплатно посещать молодежный театр. Я влюбился в те спектакли, потом на практику туда пришел. Потом я попал к ребятам в независимый театр. Туда приглашали режиссеров, которые ставили спектакли.

— Когда решили, что пора организовать свой театр?

— И у Рината, и у Кати, у меня такой пытливый ум, который требует досконального изучения дела, которым мы занимаемся. Вот мы начали изучать и поняли, что там развития дальше нет, а нам хочется по-другому всё это видеть, делать. Тогда мы подумали, что сможем открыть свою площадку, чтобы в Ростове узнали, каким еще может быть театр.

На тот момент мы вообще не понимали, сколько это может стоить. Изначально мы думали просто делать свои спектакли на базе того театра. На самом деле это стандартная история, когда ты получаешь опыт, а потом уходишь создавать что-то свое.

— У вас не возникало за эти годы мыслей переехать, открыть театр в другом городе?

— Нам поступало такое предложение уже на пороге открытия театра в Ростове. Нас пригласили работать в Москву, но мы отказались. Это бы противоречило нашей изначальной идее. Мы хотели создать такой театр именно здесь. Это позиционирование — в том числе и про любовь к Ростову. Когда мы уезжаем в другие города, я больше трех-пяти дней не могу там находиться, мне становится тяжело. Я хочу домой.

— Был ли у вас своего рода рекорд, когда зритель приходил на спектакли неимоверное количество раз?

— К нам на «Суд над Чиполлино» ребята из банка приходили несколько раз, устраивали перформанс — луковицы на голове крепили, как персонажи нашего спектакля. Взрослые люди так нас поддерживали!

Девочка Мирослава, маленький наш целитель, была на спектакле «Онтье» больше шести раз. Она его уже почти наизусть выучила.

— На фестивале «Соломенный жаворонок» вы получили награду от театральных критиков. Как это было?

— Есть такая Ассоциация театральных критиков. У них есть правило: диплом может вручаться за подписью трех критиков. То есть если три критика посмотрели спектакль и согласны дать диплом. На этом фестивале было четыре критика, и три из них оценили нашу работу. Четвертый написал про нас статью.

Я помню день, когда мы пришли на обсуждение спектаклей. Там присутствовали два театральных критика и два художественных руководителя, включая Бориса Константинова. Это те люди, которые видели всё, их сложно удивить. Мы слушали, как критиковали других ребят, одних, других. Мы боялись, что сейчас нас «просто уничтожат».

Наступает наш черед, и Константинов говорит: «Я такого никогда не видел, это где-то в Ростове такой театр есть?» И нас начали хвалить. Это было так приятно.

— Как, играя один и тот же спектакль долгое время, не потерять к нему интерес?

— Мы во всех спектаклях оставляем какую-то канву, в которой ребятам, как актерам, есть где поимпровизировать, есть где побыть просто живыми. И они в соответствии с задачами могут делать то, что посчитают нужным. У них есть эти точки отдыха, чтобы не нарабатывать себе колею, в которой они будут лишь автоматически двигаться.

— Каким видите будущее семейных камерных театров?

— Вообще самыми театральными странами сейчас считают Польшу и Францию. Театр как явление в целом развивается в сложные времена, когда людям массово надо отрефлексировать те или иные потрясения. В послевоенное время у этих двух стран случился более мощный скачок, чем у других европейских стран.

У камерных театров есть возможность быстрее реагировать на события, чем у больших институций и, в отличие от государственных театров, диалог со зрителем выходит более личный (интимный).

Мне кажется, что сейчас в России будет появляться больше таких театров.

— Как происходит развитие этого направления у нас в стране? Что вы об этом думаете?

— Мне, правда, не всегда нравится направление, в котором идут театры. Сейчас бизнес понимает, что театр пользуется спросом, пытается открывать новые форматы, но делает уклон больше на комфорт. Вот эти продюсерские театры, которые сегодня появляются, они направлены на комфорт зрителя. А это, как мне кажется, убивает желание подумать. Зрители расслабляются и просто получают удовольствие. А хотелось бы, чтобы театр давал пищу для размышлений.

— Ваш театр видит свою миссию именно такой?

— Да, мы всегда старались удивлять зрителя и хотим продолжать это делать. Эта та задача, которая никогда не исчезнет. Каждый раз ты должен превзойти себя предыдущего.

Это проблема авторских театров. Они, в отличие от продюсерских, где можно периодически менять режиссеров, в любой момент могут исчезнуть. Ведь если ты, условно, один всем занимаешься, то источник идей может вскоре иссякнуть. Наверное, это непредсказуемая штука.

Мы стараемся делать наши спектакли максимально разными, не похожими друг на друга. Вряд ли есть люди, которым заходит весь наш репертуар. Наверное, они есть, но смотрят на наш театр как на высказывание одного художника. Они приходят посмотреть, как на этот раз говорит театр. Наши высказывания не несут в себе наборы однозначных формулировок, это, скорее, выход к зрителю с вопросами, на которые мы каждому предлагаем поискать свои ответы.