«Шеф спросил: нормально мы их взбодрили?» Юрист ЧВК «Вагнер» о «Марше справедливости» и Евгении Пригожине

Юрист Игорь Елисеев с 2016 года работал на Евгения Пригожина. В 2026-м он написал книгу «Империя Вагнера», в которой рассказал о том, как судился с журналистами, удалял статьи о Шефе по закону о забвении, а затем с 2022 года начал сопровождать проект «К», по которому Пригожин набирал бойцов для ЧВК «Вагнер» из мест заключения. «Фонтанка» поговорила с ним о «Марше справедливости» 23 июня 2023 года, который также известен как мятеж Пригожина.

— Марш справедливости или мятеж?

— Марш справедливости.

— Почему?

— Потому что перед командирами и перед людьми, которые были рядом, не ставилась задача свержения власти, о чём Шеф прямо говорил в СМИ. Целью было сменить руководство Министерства обороны.

— А разве это не является мятежом?

— Как юрист, я могу ответить, что статья 279 УК РФ предполагает насильственное изменение конституционного строя или нарушение целостности РФ. Но согласен, что грань очень тонкая. Если средних размеров армия ищет внутри страны нескольких предателей, но не захватывает администрации и не устанавливает свои порядки, то юридически это не мятеж.

— Вы знали, каким образом это должно было произойти? Насколько вы вообще были в курсе?

— Моя роль была посредническая — между ЧВК и администрацией президента, ФСБ и другими структурами. [Поэтому] Шеф прямо мне ничего не говорил.

— Предполагалось, что будут жертвы на этом пути?

— Любая боевая операция предполагает наличие жертв. И, конечно, грань от простого марша до гражданской войны очень тонкая. Конечно, мы все много раз обсуждали сбитые самолёты. А колонны шли в потоке гражданских машин. Они [вагнеровцы] отвечали на эти удары, это была элементарная самооборона.

По данным Первого канала, в сбитом бойцами ЧВК самолете Ил-22 находились десять человек, все они погибли. Основатель ЧВК «Вагнер» Пригожин 24 июня говорил, что его бойцами было сбито два военных вертолета. Минобороны о потерях авиатехники в результате действий ЧВК не сообщало.

— С какого момента стало понятно, что что-то готовится?

— Когда Шеф прямо выступил против Министерства обороны. В середине весны, когда выпускались ролики с обращениями к Герасимову и Шойгу: где снаряды? Наши ребята гибнут! Шеф практически каждые несколько дней был на передовой, видел сотни убитых наших ребят, общался с командирами. У него спрашивали, где снаряды, он спрашивал дальше. Этот негатив очень сильно давил на Шефа, и он пошел на прямой конфликт. После взятия Бахмута ему была дана прямая команда передать вооружение Министерству обороны, передать позиции и выйти с линии боевого соприкосновения. И фактически, да, речь шла о том, что ЧВК «Вагнер» перестаёт работать в России, уходит на дальние рубежи. Естественно, для Шефа это был очень сильный удар.

— Если это марш, у него должен был быть план?

— Да, он был, конечно, думаю, что и не один. Это явно была сложнейшая операция, сопоставимая с нашим заходом на Украину в феврале 2022 года. Думаю, что подготовка велась несколько недель. Поэтому, конечно, после того, как раздались первые выстрелы в сторону ЧВК, как стали минировать наши отходы под Бахмутом, как я понимаю, этот план и возник.

— Изнутри не было заметно каких-то вещей, которые потом можно было бы определить фразой: «А-а-а, так вот что это было»?

— Не было, потому что подготовка к чему-то происходила постоянно. И, конечно, Шеф держал в курсе очень ограниченный круг людей.

— Я помню эти разговоры про минирование отходов и обстрел колонн. Но тогда они со стороны воспринимались с некоторым сомнением, потому что Евгений Викторович был мастером мистификации.

— У меня не было никаких сомнений по поводу минирования, я лично видел ролики, когда наши ребята поймали командира одного из подразделений, и он на видео признавался в том, какие отдавал команды. Единственные сомнения, которые у меня были, как и у всех, по поводу последнего ролика, связанного с ударами по ЧВК. Окружение Шефа мне говорило потом, что руководство Министерства обороны тогда приехало в Ростов для того, чтобы осуществить силовую операцию по взятию под контроль ЧВК «Вагнер».

Тогда абсолютно логично выглядит и позиция Шефа.

Потому что одно дело, когда ему просто ему говорят: «Передавай вооружение, танки, артиллерию, самолёты». Другое дело, когда готовится непосредственно силовая акция.

А мы понимаем, что Шефа никто сдавать бы не стал. Значит, силовая акция привела бы просто к его ликвидации. И в такой ситуации, если действительно это правда, абсолютно логичен такой подход — для того, чтобы сохранить жизнь себе и своим людям.

— Вы в момент всех событий были где-то под Москвой?

— Да, я был под Москвой, на гоночном треке на чемпионате России.

— На тот момент, когда вы узнали о том, что происходит, были ли какие-то у вас поручения о том, что нужно делать?

— Никаких поручений от Шефа не поступало, да и он обрубил всю связь с ним. Узнал я из звонков от спецслужб. Они пытались понять, что происходит. Я понимал, что всё равно будут какие-то договорённости, поэтому присоединяться и вписываться в этот марш у меня не было никакого желания.

— Вы сами ему не звонили?

— Нет. Знаю, что ему пытались дозвониться первые лица, а потом туда приехали заместитель министра обороны Юнус-Бек Евкуров и первый заместитель начальника Главного управления Генштаба Владимир Алексеев. Они пытались убедить Шефа, а он излагал им свою позицию. Тем, кто звонил мне, я пытался донести, что надо не довести до кровопролития. Шеф пытался надавить на власть, но было понятно, что на уступки она не пойдет. Единственный, кому удалось изменить ситуацию, был президент Беларуси Александр Лукашенко, он дал определённые гарантии.

— Говорили еще, что и командный состав, не дойдя 200–300 км до Москвы, остановил подразделения ЧВК, потому что перед ними стояли наши же ребята, в которых они стрелять были не готовы.

— И это правда. Против них выставили всех — начиная от спецназа и заканчивая молодыми парнями. Многие наши командиры — сами выходцы из Министерства обороны, из спецназа, из ВДВ, боевые офицеры с наградами. Для них стрелять в своих — это всё-таки сверхзадача. Еще и поэтому я уверен, что у Шефа не было задачи свергать правительство. Если бы Шеф этого хотел, он сам пошёл бы на Москву. Если бы он был непосредственно на реке Ока (насколько я помню, это там было), то он бы своей харизмой и энергетикой убедил командиров идти вперед, а другую сторону — не стрелять.

— То есть это не было импульсивным действием?

— Евгений Викторович всё всегда просчитывал, даже не на пять, на десять шагов вперёд.

Но, конечно, во многом его спровоцировали так действовать. Марш был для него и попыткой посмотреть, и показать тем, кто наверху, насколько действительно люди хотят перемен.

— В книге вы пишете, что президент просил Евгения Викторовича наладить отношения с Минобороны еще в 2022 году.

— Ну, это было и в 2022-м, и в 2023-м. Просто в какой-то момент Шеф перестал попадать, насколько опять же мне известно с его слов, к Верховному. И вот тогда он в достаточно жёсткой форме начал, так сказать, озвучивать свою позицию. Ведь получалось как? Приходят люди в высоких погонах, раскладывают огромное количество карт, документов, отчётов, рассказывают про наши достижения. А спустя время мы видим, что Шеф был прав, например, когда говорил, что украинцы могут зайти на наши территории.

— В своей книге вы описываете Пригожина и как человека, который умел действовать не только с позиции силы. Описываете, как он звонил Алишеру Усманову. Почему такими же методами не получалось договориться с Минобороны?

— Шеф был человеком крайне харизматичным. И его вот эта резкость и сила… она постоянно перемешивалась с его юмором, причём юмором высокоинтеллектуальным, тонким, глубоким. И этим он нравился людям. Он общался со всей верхушкой нашей страны, у всех были его телефоны. Понятное дело, что для него везде был зеленый свет, но этого было недостаточно. Но он ведь не только войнами занимался, а еще снимал кино, дружил со Шнуровым, со всякими звездами. Но с Министерством обороны конфликт был системный.

Шеф видел огромное количество смертей, на передовой называли его батей. А когда отец хоронит своих сыновей десятками, а потом сотнями и тысячами… а в Москве люди, которые на передовой ни разу не были, ему что-то возражают, это может вызвать негатив у любого человека. Чтобы уйти от этого конфликта, мы предложили свой вариант: написали законопроект о том, чтобы ЧВК стала президентской структурой, но его не поддержали. Его заталкивали в Министерство обороны, и это привело к тому, к чему привело.

— Он как-то вам это объяснял?

— Буквально через несколько дней мы с ним встретились, не помню, через день или через два. И я увидел, что наконец он выдохнул. Это был уставший, но улыбающийся человек. Сказал: «Ты ж понимаешь, я не мог по-другому». Сказал, что не мог просто взять и уйти на пенсию, когда вот ребята гибнут и непонятно, когда это закончится. Я сказал, что все понимаю и буду дальше работать. Нам нужно было заниматься наградами, ветеранскими удостоверениями и всем остальным. Мне кажется, что в моменте, когда он пошёл на марш, он был готов, что его убьют там. А раз убьют, то умрет героем. Ну и, как видите, его мечта сбылась.

— В книге вы рассказываете про законопроекты об ограничении свободы СМИ, которые вы лично писали, причём ещё до 2022 года. Затем вы пишете про то, что к закону о дискредитации армии тоже приложили руку. Нет ли у вас ощущения, что на своем же снаряде вы и подорвались?

— Так и есть. С одной стороны, это было абсолютно правильное решение, чтобы избавиться от беспредельной, наглой критики. Но когда этот закон стали использовать для того, чтобы любую критику запретить, — это, я считаю, неправильно.

Мы начали этим заниматься, когда был разгул либеральных СМИ, когда всякие «Эхо Москвы» и другие журналисты писали об одном: что бы ни происходило в России, виновата власть. Тогда оппозиция пыталась раскачивать ситуацию. И мы пытались это скорректировать, донести, что нужны какие-то правила, что можно говорить, а что нет, что нужно знать меру, уважительно ко всем относиться.

Шефа ведь в либеральных СМИ даже в изнасиловании обвиняли, хотя ничего такого не было. После начала СВО все поменялось. Всех быстро разогнали, правила были максимально жесткими, и первый период времени мне это было понятно. Я — патриот, любящий свою страну, понимающий, что это надо было делать, конечно же, был готов, что будут ограничения. Но никто не был готов, что всё это будет идти так долго, и непонятно, сколько будет идти дальше. И сейчас у людей много вопросов, а ответов на них нет. Я учился в СПбГУ, кстати, еще у Дмитрия Анатольевича Медведева. И как юрист понимаю, что система государства предполагает, что у людей есть право задавать вопросы политикам об эффективности процессов.

— Раз мы про права заговорили, у меня есть вопрос про кувалду. Вы как раз ее должны были передать в Европарламент. Получается, с одной стороны, вы говорите, что нам нужны права, а с другой — соглашаетесь, что человека можно кувалдой долбануть и просто отправить в неизвестность.

— Я очень просто могу пояснить. Во-первых, я с университета очень приверженец смертной казни.

— Это была смертная казнь?

— Это была смертная казнь. Фактически.

 — Посмотрите на события, которые происходили до этого. Идут военные действия. Дмитрий Анатольевич выступает и говорит о том, что враги России должны быть наказаны вплоть до смертной казни. Наших генералов и полковников убивают на гражданке, совершаются теракты. И тут у нас появляется некий господин Нужин. Его освободили из тюрьмы, где он сидел за тяжкие преступления, он цинично переходит на сторону врага, хотя он даже не был в штурмах. И он рассказывает, что надо делать так же. Но государство в условиях специальной военной операции, тяжелейшей для страны, не хочет вводить нормативно-правовые акты, которые бы законно позволяли таких людей уничтожать. Есть люди, которые недостойны жизни.

Если бы Шеф не совершил этого поступка, к чему бы это привело? Наши проектанты бы сотнями уходили к врагу. Соответственно, в такой ситуации Шеф посчитал, что, грубо говоря, чтобы решить проблему предательства, перехода на сторону противника, нужно выбрать такой путь.

— То есть гражданин может подменять собой государство и брать в руки кувалду? Если проводить параллели, то после этого можно и пойти «Маршем справедливости». Это ведь тоже попытка навести свои порядки вместо тех, что предлагает государство. Почему не пойти государственным путём? Почему не воспользоваться существующими механизмами?

— Я так отвечу. Ему нужно было больше. Ему нужен был результат. И если мы говорим про кувалду… то я хочу напомнить: а что такое ЧВК? Незаконное вооружённое формирование, а еще ЧВК подпадает под статьи об экстремизме и терроризме. Хотя мы же понимаем, что не сам Евгений Викторович взял, пришёл и создал эту структуру. И финансировал не он. Изначально эта структура была вне закона. И я был вне закона, когда участвовал в боевых действиях и ездил на фронт гражданским.

— И как вам было быть законником в организации вне закона?

— Замечательно, мне это очень нравилось. Я начал с этого свою книгу, с того, что я на юрфаке пытался докопаться до справедливости, пытался понять, насколько право справедливо. Насколько это было справедливо голодных людей в тюрьмы за три колоска отправлять? Насколько справедливо людей, которые виновны в смертях тысяч, освобождать от ответственности? И как юрист я прекрасно понимаю, что многие законы обслуживают политику, так во всём мире. И вот вы говорите про Шефа с кувалдой, а представьте, что завтра примут закон о смертной казни педофилов? Что вы скажете?

— Скажу, что человеческий фактор и возможность ошибки никто не отменял.

— Я прочитал огромное количество монографий и работ, где это обсуждают. 60% ученых-юристов придерживается вашей позиции о том, что есть риск ошибки. Но ведь в случае с педофилами она минимальна, когда их ловят, а они показывают, где тело закопано, а потом выходят и повторно совершают преступления против детей.

— Для этого у нас есть пожизненное наказание.

— Но я могу сказать, как человек, который очень плотно работал с людьми, — больше всего люди боятся смерти, это очень эффективное наказание. Страх смерти не давал участникам проекта «К» стать пятисотыми. И я, например, считаю, что это правильно, потому что, где-то уничтожив нескольких человек, я спасу сотни других жизней.

Он тоже рассуждал такими критериями эффективности.

— Кто тогда устанавливает эти критерии?

— Верно. И тут мы приходим к тому, что на самом деле либо в государстве должны законы работать для всех, либо они не работают ни для кого. Когда мы как общество создаём эту серую зону, мы фактически уходим от законности и начинаем жить по неким понятиям, принципам справедливости, вы правильно говорите. И тогда тот человек, кто является главным, он устанавливает понятие справедливости.

— Можно ли говорить, что жизнь Евгения Викторовича закончилась тоже по этому же принципу?

— Да. Все мы, когда мы начинали играть в эту игру, понимали, что для нас больше законы не действует. Что мы в той области, в той серой зоне, когда есть только один принцип: ты служишь своему государству, ты выполняешь те команды, которые считаешь правильными, если ты где-то оступаешься, то ты можешь заплатить своей жизнью.

— Еще до 2022 года вы, с одной стороны, были юристом, с другой — как раз занимались тем, что дало стране возможность жить «по понятиям» (в книге вы описываете, как лоббировали закон о забвении, подавали в суды на журналистов, затем даже участвовали в зарождении «фабрики троллей»). Не было у вас ситуаций, которые бы заставили порефлексировать по этому поводу?

— Да, честно говоря, наверное, не было. Я считаю, что всё, что было сделано, было сделано правильно. Потому что вот я застал девяностые годы, когда как раз законов не было и были бандиты, рейдеры. Я работал в антирейдерской комиссии и как раз занимался вместе с государством тем, что наводил порядок. В какой-то момент всех криминальных личностей пересажали. И последних сажают сейчас. Появились достаточно грамотные законы. Люди начали активно заниматься бизнесом, стали жить по правилам, никто их не нарушал, кроме тех же выходцев из девяностых. И казалось, что мы действительно идём к правовому государству.

— А что случилось?

— Начали возникать явления, типа тех же самых оппозиционеров и так далее, которые стали использовать несовершенства нормативных актов и раскачивать ситуацию.

— Это не политическая борьба?

— Политическая борьба до того момента, когда люди начинают откровенно нарушать закон.

— Кажется, на тот момент они же использовали легальные политические механизмы.

— И, кстати, до этого момента их никто не трогал. Они пользовались несовершенством закона, выводили людей на марши, перекрывали движение, ходили по Москве, потихонечку ее разносили. И ведь действительно с ними очень лояльно обходились. Я лично хорошо был знаком с Борисом Немцовым, мне жаль, что его убили.

— Кстати, это разве не предтеча кувалды?

— Да, и это было неправильно, но тогда не было специальной военной операции. Просто надо понимать: одно дело — это борьба за власть, а другое дело — вопрос жизни и смерти. Когда я передал кувалду в Евросоюз, за мной постоянно следили, на телефон приходили угрозы, присылали всю информацию по моим детям. Приходилось менять машины, номера, ездить с оружием, в бронежилете, проверять машину на наличие взрывных веществ, всяких устройств. Мне звонили люди с Украины и давали ссылки на чаты, где обсуждалась моя ликвидация. Наши спецслужбы в какой-то момент мне тоже сообщили о том, что на меня есть заказ. Опять же, ещё раз говорю, можно играть в эти игры, если ты готов к тому, что за тобой также придут. И работая с Евгением Викторовичем, я прекрасно понимал, что он работает вне правового поля, и по нему, и по мне могут также работать вне правового поля. Но я долгие годы пытался вписать ЧВК в правовую систему.

— То есть юрист в вас все-таки рвался наружу?

— Я был как раз тем связующим звеном между государством и этой неформальной структурой. И я понимал, что, пока она действует неформально, завтра её могут так же обнулить, и даже моральных претензий ни у кого не будет.

— Ладно, если не кувалда, то, кажется, были до 2022 года истории со шприцами всякими. Евгения Викторовича называли причастным к нападениям на оппозиционеров, которых пытались уколоть неизвестным веществом.

— Не знаю… Если бы у Шефа была задача кого-то ликвидировать, его бы ликвидировали.

— Что сейчас происходит с вашим проектом, который вы курировали?

— Проект завершен. Выдали всем ветеранские удостоверения, все обеспечены всей социальной помощью, получили соответствующие награды.

— В книге вы пишете, что хотели заниматься адаптацией проектантов.

— Да, но в какой-то момент был создан Фонд защитников Отечества, который у нас по большому счёту забрал эти полномочия. И мы, кстати, с ним взаимодействовали достаточно долгое время. Они молодцы, реально помогали нашим ребятам.

— И правда занимаются адаптацией? Это же люди, которые долго провели в ситуации страха и насилия.

— Мы проводили аналитику по людям, которые вышли с фронта. По сравнению с обычными людьми, которые выходят из зон, у нас было в 30 раз меньше рецидивов.

Мы сами лично это контролировали. Потому что, ещё раз говорю, есть формальная система, есть реальная. Это к вопросу вот о том, что есть договоренности, а есть закон. Насколько он эффективен? По нему люди выходят, они должны отмечаться в специальной службе, к ним приходит участковый. У нас же к человеку приезжал кто-то из службы безопасности или лично Шеф и говорил: «Ребята, если вы будете беспредельничать, вы нас подведете». Это было чисто вот по-человечески, по-пацански. И это работало лучше.

— В книге вы описываете, что вы в том числе занимались переездом в Беларусь ЧВК? Структура там не работает или работает? Можно ли что-то про это говорить?

— Давайте я скажу так, что структура существует, где она работает, я не уполномочен просто говорить, поскольку это и гостайна, и вопросы безопасности.

— Вы продолжаете работать в этой системе?

— Я работал там до декабря 2025 года. Последние полгода я занимаюсь своими делами. До этого я занимался социальными вопросами по нашим проектантам, потому что Шеф хотел, чтобы по ним все вопросы были закончены. Новое руководство компании, естественно, это поддержало.

— А книгу вы кому-нибудь показывали?

— Нет, но ко мне приезжали люди из спецслужб. Попросили книгу, взяли автограф, спросили о том, какие у нас планы политические, не собираемся ли мы снова объединяться. Я ответил, что книга — это прежде всего дань памяти Шефу, желание, чтобы он остался в истории не по каким-то роликам, где он кричит про Шойгу и Герасимова, а показать его как человека искреннего, человека сложного, тяжёлого, который любит Родину и достигает результата. А по поводу всех остальных вещей я объяснил, что, в общем-то, у меня есть абсолютное понимание, что, так скажем, повторять действия Шефа крайне опасно и, естественно, мы не собираемся этого делать.