«В меня вложили миллион долларов». Надежда Петрова — о цене большого тенниса, Мирре Андреевой и страхе перед Сереной Уильямс

Надежда Петрова прошла путь от детских турниров в Египте до третьей строчки мирового рейтинга и медалей Олимпиады, но сегодня ее больше волнует, сколько талантливых детей теряет теннис из-за нехватки денег. Отдел спорта «Фонтанки» поговорил с бронзовым призером Олимпиады о том, сколько стоит вырастить будущего чемпиона, причинах психозов российских теннисистов, будущем Мирры Андреевой и жизни после большого спорта.

В дни ПМЭФ-2026 отдел спорта «Фонтанки» встретился с заслуженным мастером спорта России, бронзовым призером Олимпийских игр в Лондоне и двукратной обладательницей Кубка мира Надеждой Петровой. Она была одной из представительниц первого золотого поколения российского тенниса, к которому также относились Мария Шарапова, Светлана Кузнецова, Елена Дементьева и Марат Сафин.

Сегодня Надежда Петрова выстраивает систему, которая позволит талантливым детям не закончить путь в профессиональный спорт из-за нехватки денег. Так, Петрова объявила о создании «Центра развития большого тенниса», а также рассказала о сотрудничестве с Ярославской областью, соглашение о котором было подписано на полях ПМЭФ. Но разговор мы начали с того, какую цену приходится платить родителям, чтобы дать ребенку шанс пробиться в профессиональный теннис.

— Недавно отец одного юного теннисиста заявил в интервью сайту Sports.ru, что вложения в размере 400 тысяч рублей в месяц практически гарантируют ребенку место в первой сотне мирового рейтинга. Насколько эти цифры адекватные? И вообще, могут ли они что-то гарантировать?

— Когда ребенку исполнится лет 14, эта сумма, наверное, удвоится. Но и такой бюджет абсолютно ничего не гарантирует. Возможно, помогут довести до хорошего юниорского уровня. А дальше, если говорить о профессионалах, это полноценный календарь, соревнования. Почти весь год нужно быть в разъездах. Мне кажется, этого всё-таки будет недостаточно. И одним тренером по теннису уже не обойтись. Нужны специалист по общей физической подготовке, хорошие восстановительные программы: массажисты, физиотерапевты, может быть, даже врачи, чтобы поддерживать организм добавками, витаминами. И сейчас уже просматривается такая тенденция, что даже в юном возрасте начинают обращаться к психологам, чтобы быть более подготовленными к профессиональному туру.

— Это интервью стало своеобразным продолжением интервью отца Александра Бублика о том, как непросто заниматься воспитанием теннисиста. А интервью отца, в свою очередь, стало ответом на интервью самого Бублика, в котором он говорил, что профессиональная деятельность разрушила их отношения. И тут прослеживается интересная нить: часто родители хотят результатов в теннисе больше, чем их дети. У той же Шараповой были проблемы с ее отцом. Почему так происходит?

— Взрослым виднее и понятнее весь этот непростой путь. А у детей в юном возрасте еще нет такой точной конкретики. Они просто следуют тому, что им рекомендуют родители. Собственного «я» еще нет. Оно, может быть, появляется где-то в 13–14 лет, когда уже можно для себя принимать какие-то решения. Конечно, есть исключения. Иногда маленькие дети сами говорят: «Вот я буду — и всё». И они идут, их не остановить. Таких на самом деле тоже немало, кто потом достиг высоких результатов.

В итоге часто получается, что родители были правы. Как вы сказали, Шарапова, Бублик, тот же Марат Сафин или Марион Бартоли. Там тоже было давление со стороны родителей. Они занимались тем, что особо не доставляло им удовольствия. Бублик вообще говорил, что до определенного возраста ненавидел теннис. Марат хотел играть в футбол. У Бартоли было какое-то огромное количество тренировок, она с кортов не выходила, какие только упражнения папа ей не придумывал. Но в итоге они все достигли серьезных высот. Я не думаю, что сейчас они несчастны. Неизвестно, как бы всё сложилось, пойди они другим путем. Я бы хотела, чтобы моя дочь играла в большой теннис. Но ей сейчас это не особо нравится. Она занимается пару раз в неделю скорее ради меня.

— Ради мамы? Она так и говорит?

— Да. Но я не давлю. Честно говоря, пройти дважды такой сложный путь тяжело. Время покажет.

— А расскажите про вашу историю. Как у вас это всё складывалось?

— У меня было непросто. У нас не было больших финансовых возможностей, чтобы профессионально заниматься теннисом. У меня и мама, и папа — легкоатлеты. Мама — спринтер, папа занимался метанием молота. В какой-то момент по телевизору стали показывать теннис. Тогда еще комментировала Анна Дмитриева. Она любила обо всем поговорить и, естественно, затронула финансовую часть большого тенниса. Там шла стадия первых кругов, и про игрока, который проиграл в первом круге, она сказала: «Ну ничего, он не расстроится, уедет, получит гонорар».

В спорте моих родителей, если ты не попал на пьедестал, то как бы ни с чем и остался. При Институте физкультуры как раз открыли теннисную кафедру, меня туда отвели, и началась моя теннисная история. В детском возрасте мне это доставляло удовольствие. У нас было много детей в теннисной группе, было общение, всё время какой-то движ.

Да, были нюансы на соревнованиях, потому что я тяжело переносила турнирные моменты, предстартовый мандраж. Мне было не очень комфортно. Не то чтобы это меня сдерживало, но было непросто. Потом получилось так, что в нашей стране началась вся эта история: перестройка, родители остались, можно сказать, без работы. И тут отцу предложили поехать в Египет, поработать с Египетской федерацией легкой атлетики. Мы собрались и переехали.

Там я ходила в русскую школу, потом меня отдали в местный теннисный клуб. Я за этот клуб играла. Меня очень удивило, какая это страна: Африка, но теннис у них достаточно хорошо развит. На своем уровне, конечно. У них постоянно проводились и международные детские турниры, и челленджеры для мужчин и женщин. Во многих клубах много теннисных кортов. Я сначала играла по сетке 16–18 лет, потом стала играть уже по взрослым. У меня была большая игровая практика.

Оттуда мы начали выезжать на первые турниры ITF. Кстати, первый такой турнир я сыграла в Египте — до 14 лет. Туда съехались игроки со всего мира. И когда я выиграла этот турнир, у меня в голове пролетела мысль: значит, я могу хорошо играть. Это придало мне стимул двигаться уже к профессиональной карьере. До этого я об этом особо не задумывалась. У меня не было, как сейчас у многих детей: они смотрят на теннисистов, уже представляют себя на их месте. И если бы не наша поездка с мамой на три турнира ITF до 18 лет в Израиле, возможно, всё сложилось бы иначе. Там мы познакомились с польским тренером, который привез команду девочек и мальчиков из Польши. Мама с ним хорошо сдружилась. Он великолепно говорил по-русски, у него самого был русский тренер.

Он предложил нам приехать в Польшу, в Краков. Сказал: «У меня есть знакомый бизнесмен, он очень любит теннис и хотел бы спонсировать теннисистку. Желательно из России». Русские хорошо зарекомендовали себя в мире своим характером и работоспособностью.

Мы поехали туда, подписали с ним соглашение, и он взял на себя финансовые обязательства. Он оплачивал тренера и все поездки. А потом, когда я уже заиграла профессионально, мы возвращали с призовых всё, что в меня вложили. Где-то миллион долларов, наверное, набежало.

— Что было прописано в договоре?

— Если не ошибаюсь, мы подписали его, когда мне было лет 14 или 15. Сначала до 18 лет, а потом продлили до 21 года. Как раз в этот первый период я выиграла юниорский «Ролан Гаррос», начала делать первые шаги на профессиональных турнирах, сыграла свой первый Кубок Кремля. Договоренность была такая: он брал все риски на себя. Если бы я не стала профессионалом, это были бы его издержки. А тут всё сложилось. И таких историй много. То же самое было у Аны Иванович.

— А как вы, будучи ребенком-подростком, воспринимали все эти переезды? Вам было тяжело?

— Нет, воспринимала как должное. Наверное, первые переезды были больше не про то, что мне обидно оставлять друзей или какое-то место, а про адаптацию.

У меня еще был такой период стеснительности, подросткового становления. Я учила английский в Москве — была школа плюс дополнительные занятия. А когда приехала туда, уже нужно было общаться. Какое-то время я стеснялась. Потом жизнь заставила, и я достаточно быстро освоила язык. Стала чувствовать себя комфортно. Я и по сей день не могу сидеть на месте. Мне хочется куда-нибудь поехать. Этот стиль жизни мне нравится: постоянная смена картинки, стран, культур — это интересно.

Единственное, что было тяжело, — постоянно жить на чемоданах и переносить изнуряющие физические нагрузки. Потому что, допустим, ты перелетаешь из Европы в Австралию, тебе уже и так нехорошо, а в тот же день надо выходить на корт, разгонять кровь. Это иной раз было просто мучительно.

— А с тех пор расходы на развитие ребенка в теннисе сильно выросли?

— Сейчас одни перелеты чего стоят. Раньше можно было облететь весь земной шар за определенную сумму с несколькими остановками. А сейчас это просто билет в один конец. И отели, и вообще всё подорожало. Поэтому финансовая нагрузка сейчас, конечно, больше.

— Экипировка, несмотря на то, что со стороны всё это выглядит дорого, на самом деле небольшая часть расходов?

— Пары кроссовок в юном возрасте хватает достаточно надолго. У нас, у профессионалов, уходило три пары за два месяца. Кто-то вообще после каждого турнира менял кроссовки. Но нам это выдавали как экипировку.

Форму нам тоже выдавали три-четыре раза в год. Допустим, есть несколько комплектов одежды, которые можно освежать, стирать. И пара ракеток. До 12 лет детям достаточно двух ракеток. Потом уже нужно увеличивать количество, потому что ребенок начинает сильнее бить, вращать мяч, струны рвутся гораздо чаще. Норма — три-четыре ракетки. У профессионала с собой 8–10 ракеток.

Но появляется много российских брендов, которые тоже выбрали направление тенниса: делают теннисную форму, даже теннисную обувь уже стали делать. Мячи тоже появляются со своим логотипом. Сейчас есть альтернатива.

Я рада совместной работе с российским брендом одежды «Нева», который разработал экипировку для воспитанников школы. В линейку вошли теннисные платья, шорты, худи и козырьки в фирменных цветах школы: яркий неон, пурпурно-фиолетовый и глубокий розовый. Для международных соревнований сделали отдельный комплект в цветах российского триколора. Для меня было важно, чтобы форма идеально подходила детям для тренировок и выступлений. Каждый день вижу ребят на корте и могу сказать, что им в ней очень комфортно.

— На чем нельзя экономить?

— На тренере в первую очередь. И это просматривается даже в профессиональном туре. Тренер — это очень важно.

— Вас можно пригласить поработать с ребенком?

— Да, я работаю с детьми, кто занимается теннисом профессионально. Можно позаниматься в Москве, можно в Елабуге, надеюсь, скоро и в Ярославле.

— Сколько, на ваш взгляд, талантливых детей теряется просто потому, что семья не может потянуть расходы?

— Много. И в основном такие дети горят, хотят, готовы работать. Я бы сказала, наверное, процентов 80 таких — тех, кто не может потянуть расходы. Кому-то частично везет со спонсорами, кто-то успевает найти поддержку.

Я открыла «Центр развития большого тенниса Надежды Петровой» как раз для работы с такими теннисистами. Совместно с партнерами центра по мере возможностей будем поддерживать талантливых детей, в том числе давать им возможность бесплатных занятий на кортах с тренерами, предоставлять экипировку, инвентарь.

— Звучит красиво, но как это будет работать на деле?

— На мастер-классах я знакомлюсь с детьми, смотрю, в каких условиях они тренируются, общаюсь с родителями. Многие хотели бы привезти ребенка в мою школу в Москву, но у них просто нет такой финансовой возможности.

Поэтому наша главная задача — поиск и бережное развитие молодых талантов непосредственно в регионах России. Мы хотим выстроить систему, при которой перспективный ребенок сможет получить профессиональную подготовку и не потеряется только потому, что его семья не может оплачивать переезды, тренировки и участие в турнирах.

— Какие проекты уже вошли в эту систему?

— Два года назад здесь же, в Петербурге, на ПМЭФ мы подписали соглашение об открытии филиала моей школы в Елабуге. Сейчас там занимаются больше ста детей, уже появились первые звездочки.

Например, десятилетняя Вероника Красовская. Когда она пришла в филиал, занимала 32-е место в российском рейтинге в своем возрасте, а сейчас уже поднялась на шестое место по стране и стала первой в Татарстане.

Есть еще Маргарита Климова. Она уже выигрывала турниры в Москве и других городах. Сейчас мы бережно готовим ее к моменту, когда ей исполнится восемь лет и она сможет полноценно участвовать в крупных соревнованиях и зарабатывать рейтинговые очки. У нее есть хорошие данные и большие перспективы. Уверена, что Маргарита — будущая чемпионка, которая будет выступать на турнирах Большого шлема и Олимпийских играх.

— Помимо школы в Елабуге, вы развиваете «Кубок Надежды». Как он устроен?

— Да, в прошлом году на Восточном экономическом форуме мы вместе с Федерацией тенниса России объявили о его запуске. Я благодарна президенту Федерации тенниса России Шамилю Тарпищеву за поддержку.

Проект тоже направлен на поиск и селекцию юных теннисистов в регионах России, он дает шанс детям проявить себя, получить профессиональную подготовку под моим руководством. «Кубок Надежды» проходит при информационной поддержке Министерства спорта РФ.

Мы уже провели мастер-классы во Владивостоке, Тольятти, Москве и других городах. Заранее объявляем о мероприятии в региональных теннисных сообществах, и к нам приходит много детей. В течение двух часов я лично работаю с ними, смотрю на их технику, физические данные, характер. Лучших приглашаем в Москву. Мы обеспечиваем проживание, перелет, корт. После этого я продолжаю консультировать их дистанционно и следить за тем, как они развиваются. В этом году хотим также провести два именных турнира.

— На ПМЭФ-2026 вы также подписали соглашение с губернатором Ярославской области. Почему именно этот регион?

— В Ярославской области хорошие теннисные традиции, есть талантливые спортсмены, сильные специалисты и интерес к этому виду спорта. Губернатор Ярославской области Михаил Яковлевич Евраев отметил, что развитие спортивной инфраструктуры — приоритет для региона.

Подписание соглашения стало итогом нашего обсуждения развития спортивных школ и подготовки молодых спортсменов. Мы хотим принести в Ярославскую область уже готовую систему: работать с детьми и тренерами, проводить отбор, развивать соревнования.

Я благодарна Михаилу Яковлевичу за поддержку. Надеюсь, сотрудничество получится долгим и через несколько лет мы увидим воспитанников Ярославской области сначала среди сильнейших теннисистов России, а затем и на международном уровне.

— Сейчас есть шанс вырасти в сильного теннисиста внутри России, никуда не переезжая?

— Да, конечно.

— Просто все топовые примеры показывают, что нет.

— Ну почему? Рублев здесь вырос, Медведев.

— Начинали здесь, а потом всё равно уезжали.

— Они уезжают именно для развития. Но могут пригласить своего тренера сюда и здесь тренироваться, проблем в этом особо нет. Часто выбирают другую базу просто для удобства, для логистики, из-за климата. Также проще приехать заниматься с тренером на его базе, чем делать визу сюда, везти, где-то расселять. Это просто рабочие моменты. Лететь ближе, расходы ниже.

— В чем сильна российская школа тенниса? И в чем она устарела?

— Я бы не сказала, что она устарела. Очень много внимания уделяется методикам, новым наработкам, экспериментальным группам. Дети много соревнуются внутри страны. Федерация тенниса России проводит большую работу.

Есть определенная обучающая программа для тренеров. В принципе, у нас очень хорошая детская школа. Мы ставим правильную технику, хорошую физическую базу. У нас много специалистов, которые переходят из легкой атлетики, переучиваются под теннисную специфику. Тут я никаких пробелов не вижу.

— То есть пробелы, видимо, начинаются, когда игрок выходит уже на следующий уровень?

— Да, нужен либо хороший спарринг-партнер, либо тренер, который сам был профессионалом, закончил спортивную карьеру и дальше пошел работать с игроками. На этом уровне нужно наигрываться с сильными соперниками, набиваться. Не все тренеры, которые дают детскую базу и специализацию, обладают такой возможностью. Поэтому здесь уже начинают менять специалистов.

— Российские теннисисты сейчас находятся в особом положении: они продолжают играть на крупнейших турнирах, но без флага. Это компромисс или несправедливость, на ваш взгляд?

— Если говорить о теннисистах, они чувствуют себя достаточно комфортно. Недавно разговаривала с одним из наших известных теннисистов, он сказал, что нас особо нигде сильно не прижимают, всё как и было.

— Две недели назад Андреева выиграла «Ролан Гаррос». Получается, она доросла до больших побед. Что изменилось в ней?

— Она изначально была игроком с большим потенциалом. Но нужно было попасть в правильные руки, нужно было дать ей время для развития, взросления, физической кондиции. Чтобы она могла на равных конкурировать с более опытными теннисистками в туре. Когда молодые игроки впервые попадают на такой уровень, им порой не хватает выносливости, скорости, сил. Она в этом уже очень прилично прибавила. Технически у нее всё поставлено: замечательные удары, она играет разнообразно, умеет выходить к сетке и завершать розыгрыши у сетки. И удар у нее сейчас стал гораздо плотнее.

Плюс за последние несколько лет она наиграла хороший объем матчей. Сначала выиграла свой первый маленький турнир, потом — Индиан-Уэллс, стала доходить почти до последних стадий турниров Большого шлема. Она очень гармонично развивается: каждый год новое преодоление, новая планка, новый этап. И вот в этом году удалось взять Большой шлем. Дальше, уверена, они будут расставлять приоритеты: брать крупные турниры, нацеливаться на новые победы на «Шлемах». Но нужно держать концентрацию, внимание, не распыляться на посторонние мероприятия, фокусироваться на теннисе и двигаться дальше.

Мне кажется, у Мирры хорошее будущее. Дай бог, не будет серьезных травм, и тогда она сможет достаточно долго закрепиться на этом уровне, играть и показывать такой замечательный теннис, какой показала на «Ролан Гаррос».

— В прошлом Андрееву тоже часто сравнивали с Шараповой, а теперь об этом говорят прямым текстом. В том числе буквально покадрово сравнивая их поведение после первых побед на турнирах Большого шлема. Видите ли вы что-то общее между этими теннисистками?

— В первую очередь их сравнивают из-за юного возраста. Мария выиграла «Уимблдон» в 17 лет, и после этого у нее началась замечательная карьера. Мирра тоже ворвалась в элиту тенниса в юном возрасте, стала показывать высокие результаты. Ее периодически сравнивают не только с Шараповой, но и с другими топами: по количеству выигранных матчей, по определенным турнирам, по крупным победам.

По стилю игры она на Марию Шарапову особо не похожа. У нее совсем другая игра, другое поведение на корте, поэтому в большей степени их сравнивают именно из-за ранних успехов и быстрого входа в элиту тура.

— Какой потенциал у Мирры?

— Мне вообще нравится ее игра. Нравится, что у нее в арсенале много козырей. Она умеет играть в разнообразный теннис, может подстроиться под неудобного соперника — как она сделала в финале «Ролан Гаррос». Это не тот игрок, у которого, если что-то вдруг не получается, сразу вся игра разваливается. Она действительно умеет играть по-разному: может потерпеть, подержать мяч, поиграть в обороне. При этом ее стиль всё равно более агрессивный, атакующий: с выходом вперед, с желанием не давать времени сопернице. У нее хорошая подача, хороший прием.

Она полноценный игрок, который дальше будет развиваться, набираться опыта, уверенности в себе, физически становиться сильнее и выносливее. И когда она действительно поверит в себя как топовая теннисистка, которая может выигрывать турнир за турниром, то сможет очень хорошо закрепиться и еще много раз нас порадовать. Думаю, одной победой на Большом шлеме это не ограничится. Побед будет гораздо больше.

— Разочарованы, что на «Ролан Гарросе» не сложился русский финал?

— Жаль, что Диана Шнайдер не воспользовалась шансом. Действительно, Майя Хвалиньская здорово отыграла в полуфинале. Вообще, у нее какая-то невероятная история — возвращение в тур после того, что она пережила после всей этой истории с депрессией. Я уже думала: ну дошла до четвертьфинала, значит, должна была исчерпать лимит удачи на этом турнире. Нет, убирает первую сеяную. Ну всё уже, должна физически устать. Сколько матчей? Но она еще в такой борьбе переигрывает Шнайдер. Видно, что Шнайдер уже на последнем дыхании, ей тяжело даются эти длинные розыгрыши. А Майя — как ни в чём не бывало.

Еще поразительно, что можно поймать такой кураж против топового игрока. Но держать это спокойствие и концентрацию на протяжении уже, получается, трех недель, выходить на такую большую теннисную арену, когда столько внимания, — это серьезное психологическое давление.

Она выходит и так спокойно закрывает матч. Даже не показывает волнение, нервы. Обычно, когда уже совсем близко финишная линия, ты понимаешь: остался один гейм, сейчас подашь — и выиграешь. И тут начинается мандраж. А у нее это вообще не просматривается. Интересно, с чем это связано. Может быть, с какой-то работой, которую она провела, когда была в депрессии. Может быть, она теперь умеет абстрагироваться от своих внутренних эмоций. Вот это, конечно, очень интересно.

— Соболенко после поражения от Шнайдер в четвертьфинале заявила, что ей хочется бросить теннис. Это больше эмоции?

— Да, конечно. После обидного поражения иной раз что-нибудь такое скажешь, а потом жалеешь об этом. С чего бросать теннис, когда у тебя такой великолепный сезон. Она выигрывала турниры за турниром. Но всё равно это не ее лучшее покрытие. Сейчас будут трава, хард, и всё вернется на свои места.

— Шнайдер, дойдя до полуфинала, действительно вышла на свой уровень или всё-таки прыгнула выше головы?

— Она талантливая теннисистка. Они долго не могли с родителями определиться с выбором тренера. И мне кажется, родители слишком долго присутствовали в ее профессиональной карьере, никак не могли ее отпустить.

А сейчас она, по-моему, уже на протяжении всего сезона работает с Сашей Бажиным. Думаю, что они просто сработались, понимают друг друга. Уже видна работа, которую они проделали. Помню, когда он только начинал, он был у нас спаррингом на турнире в Штутгарте. Там его Серена приметила, взяла в свою команду, и он потом долгое время с ней проездил. Плюс он здорово играет. Они с Дианой на скорости наигрываются. Он много лет в теннисе, конечно, понимает всю игровую и тактическую составляющие на корте.

— К слову, о заявлении Соболенко. Я читал ваше интервью, где вы говорили, что у вас тоже в 25–26 лет было желание уйти.

— У меня было. Но это, наверное, какое-то перенасыщение теннисом. Я тогда взяла небольшой перерыв, а потом вернулась на корт. Изначально себя заставляла: просто выходишь на каждую тренировку, задача — выложиться. Нравится, не нравится — отработать на все сто. Потом, когда пошли первые турниры, пошли хорошие результаты, уже включился спортивный азарт. Полуфинал — хочется финала, хочется дальше действовать. Тут, конечно, важно, чтобы в жизни теннисиста был баланс. Не только турниры, отели и переезды. Нужно создавать себе короткие перерывы для себя.

Я стала это делать чуть позже в карьере. Допустим, отыграла серию турниров, следующая неделя свободна. Я лучше останусь в этом городе, поеду посмотрю достопримечательности. Стала больше внимания уделять окружающей среде, интересоваться экскурсиями, какими-то дополнительными поездками.

Потому что, когда зацикливаешься только на теннисе, а его очень много, сезон длинный, наступает переутомление. Может быть, у Арины действительно было много матчей и тоже наступило такое состояние.

— Возвращаясь к Бублику. Он, конечно, неоднозначный персонаж. Как вы вообще относитесь к нему как к теннисисту и как к человеку?

— Как теннисист он мне симпатичен. Он очень талантливый, взрывной, непредсказуемый, со своей подачей снизу. Но его поведение на корте мне совсем не нравится. Я понимаю: это его стиль. Но на тебя смотрят и юные теннисисты, поэтому нужно иметь какую-то сдержанность. А он на корте ведет себя так, что иной раз на афиши с матчами Бублика хочется добавить «18+».

— Он, конечно, самый яркий представитель в этом смысле, но складывается ощущение, что у многих российских теннисистов есть определенные проблемы с психикой. Медведев ломает ракетки, психует, кричит на зрителей. У Андреевой был период, когда она тоже стала чрезмерно нервничать. Что происходит? Может, это как раз идет из детства, когда на тебя постоянно все давили — родители, тренеры?

— Это спорт, это колоссальное напряжение. На корте часто переполняют эмоции, можно просто с ними не справиться. Сейчас очень много внимания стали уделять психологической подготовке. Ее уже начинают внедрять в более раннем возрасте. Но, опять же, это зависит от характера. Вот на своем примере: когда накипело, мне нужно выговориться, всё это выплеснуть. Я пробовала разные варианты: держать всё внутри, ничего не показывать. Но чувствовала, что изнутри перегораю. Мне было проще выплеснуть.

— Сколько ракеток вы сломали за свою карьеру?

— Если честно, я не считала. Но пару в год, наверное, точно ломала. Такое бывало и в матче, и на тренировке, когда что-то пошло не так.

— А что происходит с Медведевым? Какое-то время казалось, что у нас вырос игрок топ-уровня, который идет к топ-1. А потом что-то у него сломалось.

— Вернется ли сейчас — это, конечно, вопрос. Потому что ему вот-вот 30 лет. Хватит ли ему терпения, силы, амбиций поработать так, чтобы попробовать заново туда пробиться? Он очень достойный теннисист, выиграл Большой шлем. Но мне кажется, в нем что-то немного сломалось, когда он проиграл Australian Open, ведя 2:0 по сетам. Он тогда великолепно играл. И вот после этого обидного поражения как-то сбавил обороты, а потом всё по накатанной вниз полетело. Возможно, он слишком долго задержался со своим тренером. Нужно было, может быть, чуть пораньше принять решение, поменять, взять нового наставника.

С новым тренером, с которым он сейчас работает, начало сезона было хорошее, он хорошо отыграл грунтовый сезон. Но что случилось сейчас на «Ролан Гаррос» — понятно ему одному. Мы можем только гадать. Сейчас у него будет любимая часть сезона — американский хард. Может быть, он будет показывать высокий результат. В принципе, ресурс еще не исчерпан. Есть что менять и улучшать по игре. Мне кажется, он своего потолка еще не достиг. Он может больше — с его головой и физическими возможностями.

— Возвращение Серены Уильямс. Насколько это серьезная история?

— Мне всё-таки кажется, что это какой-то маркетинговый ход. Она очень активна у себя в Штатах: рекламные кампании, спонсоры. Думаю, это делается, чтобы привлечь к себе внимание, продлить спортивную карьеру и интерес спонсоров. Я не вижу ее в одиночном разряде. Она начинает сейчас с пары. Но, даже если будет играть одиночку, какие-то пару кругов она, может быть, будет проходить. Дальше физически будет тяжело.

— Как вы вспоминаете свои матчи с ней?

— У меня с ней были очень хорошие отношения вне корта. Но, когда она выходила на корт, это был спортсмен, нацеленный на победу. Она делала всё возможное, чтобы не дать тебе никакого шанса. Мне, наоборот, нравилось с ней играть, потому что я понимала: у нее есть мощь, подача, сильные удары. Но затяжные матчи и длинные розыгрыши она не любит. Я пыталась втянуть ее именно в это, довести до предела. Три раза удалось это сделать, и я ее победила. У меня не было такого страха, как у многих уже в раздевалке: «О, я играю с Сереной, всё, мне конец». Нет. И она это чувствовала, что я не испугалась.

— Какой матч с ней вы бы назвали лучшим?

— Наверное, самый красочный, самый интересный по розыгрышам — это матч в Мадриде. Один из наших последних матчей, который я у нее выиграла. Он как раз был на земле. Я его пересматривала не один раз. Действительно интересно. Там хороший теннис и с ее стороны, и с моей. Рекомендую посмотреть.

— Ваша самая высокая позиция — третий номер в рейтинге. Когда вы ее достигли, были ли у вас надежды подняться еще выше?

— Да, конечно, хотелось подниматься выше. В тот год у меня произошла очень неприятная травма перед началом «Ролан Гаррос». Я выиграла три турнира подряд — Амелию-Айленд, Чарльстон и Берлин. Наработала такую уверенность, наиграла ее, так хорошо чувствовала себя на корте. Естественно, я поднялась в рейтинге, и меня тоже рассматривали как потенциальную победительницу «Ролан Гаррос». И буквально на тренировке за несколько дней до начала турнира мы делали беговые упражнения, я немного подвернула ногу. Думала, обойдется, но, когда вышла играть первый матч, на седьмом гейме сделала себе еще хуже. Просто доигрывала изо всех сил.

И на этом закончилась моя хорошая, позитивная полоса. Пришлось сняться с «Уимблдона», пропустить травяной сезон. Был этот пробел, когда я не играла. Вернулась уже на турнирах до US Open, и началась какая-то, может быть, неуверенность. Я думала, сейчас выйду и у меня будут те же ощущения на корте. А тут было разочарование, потому что всё оказалось совсем по-другому. Наверное, свою игру я снова нашла уже после US Open, начиная с турниров в Штутгарте и до конца сезона.

Если бы этого не случилось, конечно, всё могло бы сложиться по-другому. Но вот так распорядилась судьба.

— Насколько естественным для вас стало решение о завершении карьеры?

— Неестественным образом. Конечно, в последние годы, когда я играла, иногда задумывалась об этом и даже разговаривала с теннисистами, которые уже ушли: какая она — жизнь после тенниса? У многих теннисистов есть такая небольшая боязнь: а что будет дальше? Потому что теннисист живет в определенном режиме. Я думала, что еще какое-то время поиграю. Может быть, не одиночку, но хотя бы пару. Потому что уже было тяжело: эти трехчасовые матчи непросто давались физически.

Получалось так, что я начала больше времени проводить у физиотерапевтов, чем на корте. Но такая у меня была физиология: нужно было всё это делать, чтобы играть. Была сложная травма тазобедренного сустава. Уже стоял вопрос: может быть, оперироваться. Тогда мне делали укол кортизола в сустав. Потом, когда я уже решила продолжать, начала тренироваться, поняла, что вроде бы мы всё это закачали, прокачали, на корте уже не беспокоит. Отыграла, закончила сезон в паре. Уже составила планы на следующий год. А потом произошла трагедия в семье, которая просто выбила из колеи. И какое-то время было уже не до тенниса.

— Вы про маму?

— Да. Это произошло прямо в начале декабря, когда оставалась последняя неделя тренировок и нужно было ехать в Австралию. А тут всё пришлось резко прекратить. Естественно, в Австралию я не поехала. Потом попробовала сыграть Доху, Дубай. Как раз в паре с Настей Павлюченковой. Но уже было сложно. Когда отыграла турнир в Чарльстоне, понимала: я выхожу на корт, но не могу выложиться. Не было мотивации. Решила взять перерыв на лето, поездить, посмотреть мир. Побыть в тех местах, где не была.

— Организаторы разных турниров часто одаривают теннисисток дорогими подарками. Что интересного запомнилось за карьеру?

— Часто выделялись турниры в Катаре, в Дубае. Там часто дарили украшения с драгоценными камнями. А так в основном на турнирах делали подарки от титульных спонсоров. Часы, допустим, в Швейцарии.

— Было что-то такое, про что вы сказали: «Вау, вот это я удачно приехала»?

— Наверное, «вау» — это когда выигрываешь турнир. Правда, есть один подарок, который действительно оставил «вау-впечатление». Однажды мы с Митей Турсуновым выиграли Кубок Хопмана, он считается выставочным турниром, но для нас это было престижно, потому что туда не так много пар попадает. Победитель получал серебряный мячик с большим количеством разных бриллиантов.

Так что как память о том, что мы это сделали, этот мячик у меня есть. Он действительно необычный. Они каждый год делали их с разным дизайном, поэтому они не повторяются.

— На финансовое состояние после завершения карьеры не жалуетесь?

— Я много лет работала, была в туре, хорошо выступала, достаточно зарабатывала. Но не могу сказать, что живу на широкую ногу, трачу налево-направо. Есть понимание, что жизнь, надеюсь, будет еще длинная. Сейчас еще и ребенок, поэтому хочется иметь финансовую стабильность. Занимаюсь тренерской работой, поэтому есть и текущие доходы.

— Не было у вас таких историй, как, например, у Александра Кержакова? Он вложил более 300 миллионов рублей в нефтяной завод, которого в итоге не оказалось. Или еще хлеще, как у хоккеиста Сергея Федорова, который вообще все свои сбережения, накопленные за игровую карьеру, вложил в финансовую пирамиду.

— Серьезно? Боже мой. Это, конечно, очень обидно. И за самого спортсмена обидно: столько усилий приложил, заработал деньги своим потом, а потом кто-то тобой воспользовался. Серьезных историй у меня не было.

— При вас уже сделали равные призовые на турнирах Большого шлема. Казалось бы, почему вообще было это неравенство?

— Оно и сейчас продолжает быть, если сравнивать женский календарь и мужской. У нас же идет градация турниров. Если не брать Большие шлемы, есть «тысячники» — у мужчин их, по-моему, гораздо больше, чем у нас. Опять же надо смотреть точно. А если брать турниры ниже, у нас, по-моему, самые маленькие — 250 тысяч долларов. А у них — 500 тысяч долларов. Всё равно мужчины в течение сезона зарабатывают больше. Да, мужчины играют пять сетов, они больше времени проводят на корте. Но всё-таки на таком большом соревновании, на таком теннисном празднике не должно быть дискриминации. Чтобы всем было хорошо, комфортно. Девушки как раз за это и борются.

— Сейчас также стали больше говорить о психологических проблемах спортсменов. Но есть и другое мнение: что новое поколение просто стало более нежным и чаще ищет оправдания. Вы как к этому относитесь?

— Это жизненная история. Спортсмен — такой же простой человек. Он страдает от разных семейных сложностей, обстоятельств, отношений с родителями, каких-то личных историй. Но, несмотря на всё это, должен выходить и показывать результат, стараться обо всем забыть.

— Артем Дзюба, например, считает, что депрессии не существует, что всё это от безделья.

— Нет, это абсолютно не от безделья. Я думаю, это всё-таки немного от строения ума, самооценки, самоуверенности. Я сама с этим столкнулась лет в 18, когда переходила в профессиональный тур. У меня появился первый профессиональный тренер, и он слишком давил. Видимо, по-другому не умел. У него всё было с таким негативным уклоном, с давлением. И я действительно начала думать, что у меня не получается. Этот внутренний голос начинает накручивать, и ты всё глубже и глубже погружаешься в это состояние.

Потом мама приехала на турнир, всё увидела, поняла, что с ребенком что-то не то и нужно как-то из этой истории выходить. Постепенно она меня разговорила, потому что я замкнулась в себе. Я снова начала получать удовольствие от жизни, от тенниса. А потом уже с возрастом поняла, что тоже была неправа: не надо было так близко всё воспринимать. Это такой опыт. Но некоторые не могут из этого выйти. Может быть, боятся об этом сказать и действительно замыкаются в себе.

— Когда международные теннисные турниры вернутся в Россию? Когда мы снова увидим в Петербурге тот же Ladies Trophy? Есть надежда?

— Надежда есть. Надеемся, что в скором будущем. Кстати, недавно я приезжала в Петербург на ваш выставочный турнир и получила удовольствие.

— С Александром Медведевым играли?

— Да. Он большой молодец. Он наигранный, технически хорошо оснащен. Много лет в теннисе, столько принимал участие в турнирах, в том числе любительских. И по сей день их поддерживает. Была очень рада встрече.