«Брат, убили всё»: как чахнет донская слобода между военной свалкой и исцеляющей иконой

В крохотной слободке Петровка в Мясниковском районе всего две достопримечательности.

Первая — это свалка убитой военной техники на руинах скончавшейся в девяностые птицефабрики, а вторая — невиданная по своей роскоши церковь иконы Божией Матери «Живоносный источник».

Ни первая, ни вторая, впрочем, на жизнь поселка почти никак не влияют. Как чах поселок, так и чахнет.

Обо всём по порядку — в репортаже специального корреспондента 161.RU Григория Ермакова.

Петровка расположена в Мясниковском районе, неподалеку от границы с Родионово-Несветайским. До границы региона еще десятки километров, но ложное чувство ее близости создает знак возле поворота в село. Он указывает на дорогу до Дебальцево.

Разглядеть ту самую свалку можно еще с подъезда к слободке. Издалека кажется, что груды черного и ржавого металла громоздятся друг на друга целыми холмами, но это обман зрения — просто такой уклон ландшафта, так что визуально масштабы груд кажутся больше.

Проехав мимо пары кварталов, граничащих с полями, оказываемся на самом шумном перекрестке в поселке. Козы пасутся рядом с памятником «Павшим воинам» (пластиковые цветы еще кажутся свежими), сельчане подъезжают к местному маленькому магазинчику, чтобы набрать в пятишки питьевой воды, курсируют грузовики. Отсюда путь дальше, в поселок — и съезд к той самой свалке.

Свалку секретным объектом не назовешь: поселок Петровка регулярно фигурирует на электронной площадке госторгов. Здесь структура Минобороны ФГКУ «Специальное территориальное управление имущественных отношений» выставляет на аукционы груды черного и цветного лома — по крайней мере, часть этого лома. В начале июля ФГКУ разместило два аукциона на продажу лома из Петровки — на 2,8 миллиона и 731 тысячу.

Тот аукцион, что потолще, наиболее примечателен. Под продажу попали останки танка Т-80, двух Т-62, одного БМП-2 и десяти БМП-1, одна бронированная разведывательно-дозорная машина (БРДМ), еще одна боевая разведывательная машина (БРМ) и аж 19 многоцелевых транспортеров-тягачей легких бронированных (МТЛБ). А тот, что более тонкий — всего-то 70 тонн металлолома от легковых автомобилей — всего чуть больше 100 единиц машин.

Но вообще это не самые ценные лоты от ФГКУ. В том же Славянске-на-Кубани за 11,2 миллиона рублей выставили на аукцион разные запчасти — от гусеничных лент и загадочных «систем управления „Скала“» до трансмиссий и мостов. А чуть ближе, в Красном Крыму, уже за 17,4 миллиона продают разобранные автомобили (УАЗы, КАМАЗы, УРАЛы, ГАЗы, прицепы и, неожиданно, Ssang Yong с Ford Focus). Да и по всей стране что только ФГКУ не продает, судя по площадке госторгов: и генераторные лампы, и вышедшие из строя корабли, и убитые авиадвигатели, и какую-то старую электронику, и аккумуляторные батареи, и шины, и растворители.

Велики ли масштабы операций в Петровке? Сложно оценить: аукциона-то всего два, да и свалка (как рассказали нам в том самом магазинчике, ближайшем к полигону) существует всего год. Но тягачи с некогда техникой (как гражданской, так и военной), а ныне утилем, курсируют достаточно регулярно — раз в магазинах узнают водителей.

— Много ли приезжих из-за свалки? Да это всё одни и те же ребята приезжают, — рассказала нам продавщица в магазине.

И будто бы нет ничего дурного: государство избавляется от ненужного, набираясь финансами для решения новых задач — не всё же в музеи везти, правильно? По крайней мере, так кажется отсюда — с мемориала «Павшим воинам», откуда отлично просматривается гора убитой техники.

Подъезжать к главному входу на полигон мы не рискуем — чтобы не отвлекать людей, занимающихся разбором. Так что проезжаем мимо, вдоль лесополосы, огораживающей полигон.

Первое, на что натыкается взгляд: сразу несколько машин припаркованы прямо в лесополосе, неподалеку от полигона. Тропа наезженная, чуть ли не с колеей. Стоят в основном легковушки, но нашлась одна «газелька». Припарковались аккурат возле сетки, натянутой вокруг полигона. Водителей на месте нет — так бы спросили, что это за место для парковки такое? Номера, причем, не только ростовские.

Как выглядит свалка при ближайшем рассмотрении? Что-то в духе «Апофеоза войны» Верещагина, только вместо пирамиды черепов в пустыне под бледным небом — тут кушери побитой солнцем лесополосы, за которыми проглядывают нагроможденные останки техники.

Руины, разбросанные вокруг полигона, тоже задают довольно красноречивый контекст, будто очутился на старом побоище давно позабытой войны.

Но это всего лишь впечатления, реальность банальнее — полигон разбили на месте старой птицефабрики с очень непростой судьбой.

Найти жителей Петровки оказывается непросто: жара нестерпимая, дело к полудню, так что час от часу не легче. Немногие прохожие спешат по домам, скрыться от солнца. Пока ищем человека — катаемся по окрестностям.

Пункты выдачи маркетплейсов на селе, даже крошечном, с населением менее тысячи человек — уже не впечатляют. Зато видны другие следы появления ПВЗ: закрытые ларьки, посеревшие от нанесенной пыли. Магазинчиков мы насчитали три, и те еще как-то держатся — в некоторых даже есть кондиционер (и страшно представить, во сколько они обходятся предприятию в такую жару).

— Ой, как же у вас хорошо, — признаюсь продавщице.

— Да нам все так говорят, — смеется она в ответ.

Продавщицу зовут Мария, живет она в Петровке уже лет десять как. О том, как идут дела у магазина (да и села тоже) — особо рассказать не может. Мария — мама в декрете, и своих забот хватает, за прилавок вышла на подмену — по просьбе.

— Да тут что? Фермеры только — и всё, — говорит Мария. — Честно сказать, не хотелось бы, чтобы дети тут оставались жить. Дети должны жить лучше, чем родители.

Пожаловаться на поселок Мария не может: ни со светом, ни с водой проблем не бывает, но дороги хотелось бы иметь получше. Что нужно поселку, на взгляд Марии, чтобы Петровка жила лучше?

— Нужны развлекательные центры, — неожиданно (как минимум, для меня) говорит мама в декрете. — У меня маленькие дети, их надо вести в Чалтырь, в Ростов, чтобы просто, скажем, на батутах они попрыгали. Нужно больше чего-то развлекательного. У нас есть детская площадка, возле школы, но это всё равно всё не то, что в Чалтыре.

И правда, появись тут развлекательный центр, стало бы поинтереснее. Есть даже вакантное место — коробка то ли столовой, то ли какой-то конторы советских времен. Местами даже сохранилась та самая мелкая голубая плитка, только надо постараться, чтобы разглядеть ее под плотным слоем граффити. У коробки есть владелец, и тот даже вывесил свой номер над зданием — желтый цвет вывески очень контрастно смотрится на черных провалах выбитых окон. Только покупателю надо быть очень осторожным при осмотре недвижимости для покупки — уж очень много битого стекла хрустит под ногами внутри здания.

Зато вид классный: из разбитого окна видна та самая церковь «Живоносный источник», пляшет солнце на золоченых куполах.

Давай, думаем, проедемся — и, казалось бы, катили в нужном направлении, да уперлись в какой-то КПП. Что охраняет КПП — так сразу и не поймешь, но видок у пропускного пункта такой, что кажется, будто сам он нуждается в защите и помощи. Требованию не проезжать дальше, за шлагбаум, мы слушаемся — но не столько из-за страха неминуемой кары, сколько из уважения. Старая развалина невесть как стоит — такой воли к жизни нельзя не проникнуться.

Судя по картам, за шлагбаумом находятся два садовых товарищества — «Дон» и «Крокус». По своему размаху товарищества размером со всю Петровку, но население там точно меньше — очень, очень много пустых участков. В отзывах на Google Maps оценки разнятся: «Дорога ужасная, люди возмущаются», «Класс!!!», «Травка везде растет».

Ну правильно, пустой земли много, вот и развелись кушери.

Дороги до церкви тут мы не находим, так что приходится делать крюк через весь поселок. Но, добравшись, понимаем — оно того стоило.

Мой товарищ, согласившийся (добровольно) отвезти меня в Петровку, удивленно присвистывает, когда мы заходим на территорию. Ландшафтные дизайнеры здесь постарались: благоустройство (как минимум, выглядит) на миллионы рублей, березки и сосны, самшит, цветочки, ну красота. Постройки при храме — сруб из клееного бруса, тоже не хухры-мухры. Есть даже собственный павлинник (с павлинами!) и клетка с белками.

Церковь иконы Божией Матери «Живоносный источник» — это подворье Свято-Иверского женского монастыря в Ростове (того, что рядом со Свято-Троицким собором на Северном). В районе монастыря в последний раз бывал давненько, но зрелище в подворье, конечно, и в один ряд не поставишь с городским.

Церковь с историей: еще в середине XIX века здесь случилось явление иконы Божией Матери у местного родника, вот источник и получил известность благодаря своей целительной силе. Дело было так: местные крестьяне увидели на кринице икону с Богоматерью, причем та стояла вертикально на воде, явление подтвердили несколько человек — и пошла слава, к роднику начали съезжаться.

«Слава об источнике, который вскоре стали называть Бабинским, или Криничкой, разнеслась повсюду после того, как на глазах у толпы верующих исцелилась сорокалетняя казачка из Новочеркасска Матрона Андреевна Зотова, в течение восемнадцати лет страдавшая припадками падучей: ее приложили к иконе, напоили и облили из родника, и она успокоилась», — писал «Донской временник» об истории храма.

Так и ездили лечиться у родника, говорят, что бывало там даже семейство Чехова. Брат Антона, Михаил, так писал о Петровке: «Это было обыкновенное село, в котором при церкви стоял колодец с очень холодной водой, почитавшейся целебной. Около колодца был выстроен барак, в котором этой водой обливались, черпая ее вёдрами».

Храм заложили в 1850 году, но спустя полсотни лет он претерпел упадок — в начале XX века здешние места были лихими — на трактах совершались убийства и грабежи. Особенно тяжко приходилось одиноким женщинам, которые отправлялись в паломничество и на лечение. Еще пятьдесят лет — и Советы снесли купола, сняли колокола, храм обустроили под мастерскую сельскохозяйственной техники. А восстанавливать подворье решили в 2012 году. Так и начались снова паломничества на родник, монахиня сказала нам, что приезжают со всей страны.

«Барак», упоминаемый Чеховым, превратился в ряд комфортабельных персональных кабинок для омовения — воду набирают из родника ведрами и подают к кабинкам. «Лечиться» можно, но строго в сорочках — тем не менее съемками мы решили никого не смущать.

Словом, соседство порядочное. Неподалеку от храма сдают в аренду жилье, видимо, для паломников. Есть даже кофейня (кажется, единственная в поселке).

Да и участки на подъездах к церкви кажутся более зажиточными, чем в остальном поселке.

Только на развевающиеся тут и там алые советские знамена без иронии не посмотришь, при таком-то контексте.

Катим по Петровке дальше и натыкаемся на классику донской драматургии: двое мужчин, молодой и бывалый, ковыряют на жаре усталый, некогда голубой (ныне в основном ржавый) трактор, заставший как минимум августовский путч. Особенно мужчин беспокоит то ли какая-то борона, то ли плуг — словом, прицеп к трактору. Техника полностью покрыта ржавчиной, так что я сдаюсь в попытках отгадать, что это за приблуда такая.

Старшего зовут Дмитрий, младшего — Михаил. Миша щурится из-под кепки, держится сдержанно и отстраненно, немногословен. Дмитрий же, напротив, словоохотлив — это крупный, улыбчивый мужчина без футболки, кожа порозовела на солнце.

— Я бы поручкался, да вы заняты, — киваю на руки Дмитрия, измазанные в масле. Оба по-доброму смеемся.

Дмитрий и Михаил занимаются покосом зерна — по крайней мере, сейчас. Дела идут, мягко говоря, не очень.

— Всё умерло уже. Еще пару лет такой погоды — и всё, можно закрывать всё на свете. Пять-семь центнеров с гектара — это что? Чисто на солярку, — делится Дмитрий.

Обсуждаем свалку, разбитую на месте птицефабрики. Дмитрий говорит, что сейчас там сняли уже последние плиты.

— Брат, убили всё, — рассказывает Дмитрий. — А у меня отец был директором той фабрики, да она тогда уже подыхала. Было это уже в девяностые. Сначала был один предприниматель, отжал… Ну как, отжал. Приобрел. Потом пришел «Белый медведь» (компания 1997 года, занимается молочкой, дело семьи Джлаухян — Геннадия и Валерия. — Прим. ред.), а потом забрали — вроде как за долги. А сейчас просто разобрали и всё.

Почему Дмитрий остается на селе? Да было бы куда ехать: «всё сдыхает — у людей денег нет», говорит мужчина. Еще восемь лет назад Дмитрий плотно занимался страхованием, зарплата была в 120 тысяч рублей.

— Я просто дома сидел, печатал. Все въезды на Украину от моего ИП шли. А сейчас всё уже, конец. Ну, а оно как? Одно приходит — другое уходит, — улыбаясь, делится мыслями Дмитрий.

— Так а что пришло?

— Пришло? Ха! Долги! — смеется мужчина. Он говорит о старых, былых делах — и по страхованию, и по поставкам трассово-барьерного освещения, про «прокиды» и «откусались».

Что делать дальше, Дмитрий и сам не знает: всех гонят «туда». Рассказывает про кума, который занимается перевозкой раненых и убитых.

— Как ты думаешь, прикольно туда идти? Пришел заработать? Да иди, базара нет — вон, штурмы. У нас с поселка служат, — продолжает рассказ мужчина.

Да и в поселке так себе: что делать, куда бежать? Ездить в тот же Ростов, при всех затратах, и при этом получать около 70 тысяч? Это несерьезно, для семьи-то, говорит Дмитрий.

Фермерам несладко приходится, и толку им от приезжающих паломников или расположившегося неподалеку отвалу металла — никакого, считает бывший предприниматель. Еще два-три года такой засухи — и всё, беда. Да и кому это всё надо? В том же Чалтыре, говорит Дмитрий, раньше на рынке не протолкнешься.

— В Чалтыре остановитесь на рынке — ничего нет. Еще два года назад было всё забито. А сейчас это никому не нужно. Даже та же бабушка возьмет на маркетплейсе закажет чего, перейдет дорогу, возьмет крупу. Уже неинтересно вот это всё, — говорит фермер о перспективах сельского хозяйства.

Михаил тоже успел много кем поработать: и за Питером бывал, и в Карелии трудился. Был даже шеф-поваром, но особо не распространяется, где конкретно и почему ушел. Но, говорит, что планирует вернуться. Парню 22 года, но выглядит он старше — сказывается, видимо, долгий путь и нелегкий труд.

— Слушай, а почему ты остался, вернулся?

— Родина моя. Я местный. В Чалтыре родился, — негромко говорит Миша.

Спрашиваю, есть ли будущее у поселка? Михаил косится.

— Да никакого.

Спрашиваю у Дмитрия, что делать, как исправлять дела?

— Что делать? Муравью, блин, приделать, — негромко смеется фермер, некогда предприниматель.