Называли себя привыкшими к «трешу». Как ростовчане братались с членами мятежного ЧВК и почему те наслаждались

Два года назад фотографии Ростова облетели мировые СМИ. Город стал не похож на сам на себя. Центр заняли мужчины в камуфляже, с автоматами в руках и скрытыми в балаклавах лицах. В воротах цирка застыл танк, пригнанный из Бахмута. Второй, прошив гусеницами асфальт Буденновского проспекта, остановился на пересечении с улицей Пушкинской. Наемники с автоматами выпускали сигаретный дым с балконов ростовского цирка. Таким я увидела Буденновский проспект утром 24 июня.

Вечером накануне лидер ЧВК «Вагнер» Евгений Пригожин серией голосовых сообщений объявил о своем «марше справедливости» и намерении идти на Москву. Путь, конечно, лежал через Ростов. Моя редакция не спала почти всю ночь. В полиции объявили общий сбор; в ростовских магазинах на фоне таких новостей взлетел спрос на крупы, консервы, сахар — продажи в одни руки даже ограничили. Губернатор (тогда Василий Голубев) советовал горожанам не покидать дома. Мой коллега Гриша Ермаков вышел из пятничного бара к штабу ЮВО и провел ночь на улице. «На балконе штаба изредка появляются седые или лысые головы военных, они смотрят на кольцо вроде как своих братьев по оружию. Смотрят и ничего не могут поделать. Музыку заказывают не они», — написал Гриша в первом «мятежном» репортаже.

Я сменила Гришу утром и весь день 24 июня была на месте мятежа. На моих глазах вагнеровцы уже освоились в Ростове и говорили, что они тут «хозяева». Они действительно управляли городом: говорили, куда ростовчанам ходить можно, куда — нельзя; заперли сотрудников полиции в собственных участках без еды — им разрешили пользоваться только доставкой, но коробки с пиццами в зарешеченные окна было не пропихнуть, и некоторые доставщики заворачивали куски пиццы в салфетки и просовывали в участки.

Режим контртеррористической операции ввели для подавления выступления вагнеровцев в Воронежской области, в Москве и Подмосковье, но не в Ростовской области — основном месте мятежа. Лишним выходным ростовчан тоже не побаловали.

Утром вагнеровцы были напряжены, говорили с горожанами неохотно. Они стояли вдоль Буденновского проспекта, по распределительной полосе. По одну сторону полосы свободно гуляли ростовчане, беседовали с мятежниками. Другая сторона — та, которая ближе к штабу ЮВО и городскому цирку, — была почти пуста: вагнеровцы к ней почти никого не пускали. Машины некоторых ростовчан вагнеровцы обыскивали.

Автомобильные повороты на Буденновский перекрыли грузовиком и уазиком-«буханкой». В них сидели вагнеровцы. Несколько членов ЧВК стояли перед машинами, у них в руках — флаг ЧВК и имперский флаг «Мы русские, с нами бог». Ростовчане выстраивались в очередь, брали флаг в руки, становились рядом с вагнеровцами и фоткались. С женщинами вагнеровцы общались охотнее, чем с мужчинами.

Совсем другую картину я наблюдала на железнодорожном вокзале. Диспетчеры и инспекторы досмотра не успевали даже сходить в туалет или попить воды. Вокзал был забит усталыми ростовчанами с детьми и тяжелыми сумками, без планов и идей, что делать в месте следования ближайшей электрички, и им было без разницы, куда она уедет. Автомобильные дороги вагнеровцы перекрыли, покинуть город можно было только по железной дороге. А страшно было многим: от мятежа, от того, что многие пришли в ЧВК из колоний, от новостей о подъезжающем «Ахмате».

К вечеру чевэкашники заметно расслабились. Ростовчане тоже. По оцепленному проспекту текла оживленная толпа горожан; чевэкэшникам несли домашние булочки с повидлом, колу, кофе, сигареты и квас. За сигареты горожан благодарили особенно.

С ними фотографировались, обнимались. Вагнеровцы казались вышколенными: подавали руки девушкам, помогая подниматься и спускаться, разговаривали без нецензурных слов, с удовольствием фотографировались и желали ростовчанам хорошего дня. Им явно льстило происходящее.

Вот одна из сценок, которую я наблюдала на Пушкинской.

К сумеркам вагнеровцы спустились на лестницы к цокольным этажам зданий, расположенных на проспекте, и оставались в таком положении, пока пресс-служба президента Белоруссии Александра Лукашенко не сообщила: после переговоров Пригожин согласился остановить свой марш на Москву.

Сигналя, колонна военной техники покинула Буденновский. Горожане кричали: «Вагнер — сила!» На проспекте остался «подарок» Ростову — сломанный БТР с надписью, намалеванной масляной краской: «Братишка». С другой стороны вагнеровцы оставили приветствие из казахстанских мемов «Здарова, з****л».

Евгений Пригожин, которого Владимир Путин обвинил в измене и предательстве, под аплодисменты покинул захваченный им военный штаб в Ростове-на-Дону.

А ростовским чиновникам достались убытки: мятеж ЧВК «Вагнер» обошелся Ростову в 92,5 миллиона рублей. Эти деньги власти решили «простить»: пресс-служба администрации Ростова сообщила, что подаст на компенсацию, только если будет признана потерпевшей стороной в уголовном деле. К моменту ответа чиновников уголовное дело о вооруженном мятеже было закрыто ФСБ РФ.

После объявления мятежа Евгений Пригожин прожил ровно два месяца. 23 августа в Тверской области рухнул самолет, на борту которого находились десять человек, из них три были сотрудниками экипажа. Генетическая экспертиза подтвердила, что Евгений Пригожин и его правая рука подполковник Дмитрий Уткин разбились во время крушения самолета. Владимир Путин сообщил, что на телах погибших в самолете Пригожина нашли осколки гранат.

Спустя два года я вспоминаю нашу редакцию во время мятежа, мы почти не спали двое суток. Вагнеровцам запретили общаться с журналистами, поэтому я постаралась стать незаметной и фиксировать, что происходит вокруг. Происходящее казалось мне абсурдом. Вот пара молодоженов — только из ЗАГСа — стоят перед автоматами, вагнеровцы не разрешают ростовчанам прогуляться по Пушкинской.

Вот пустые пластиковые бутылки валяются по Буденновскому проспекту, их пинают дети. Мимо толпы бредет загорелая женщина в ярко-салатовой жилетке с метлой; ведет прутьями по асфальту. В толпе, смеясь, советуют ей «прибраться». Я спрашиваю, почему она не дома. Она отвечает, что работает с администрацией и ей не сказали, что сегодня выходной. То, что чиновников на месте мятежа не видно никаких — ни областных, ни городских, ни даже депутатов, — ее не интересует. Дома ее ждут дети, которых надо кормить. «Никто не сказал, что выходной», — повторяет она.

А другая пара дворников спорила с вагнеровцем. Тот не пускал их к Буденновскому.

— Туда нельзя. Там мы работаем, — сказал.

— Вам веник передать? — устало спросила женщина-дворник.

— Чего?

— У нас график.

— А у нас — мятеж.

— Главное — не потоп.

Буденновский проспект регулярно заливает во время сильных дождей: ливневки не справляются.

— Про мятеж ничего не говорили, — кивнул дворник.

Ростовчане называли себя привыкшими к «трешу» из-за частой работы ПВО. Пожалуй, привыкла и я — мне не было страшно ходить у танков среди бывших сидельцев с автоматами в руках.

Слабость в коленях я почувствовала только один раз: когда услышала громкие крики откуда-то сверху, подняла голову и увидела, как снайперы на крыше штаба ЮВО целились в толпу. Несколько долгих секунд я думала, что если в голове снайпера что-то переклинит, я и толпа на проспекте не успеем убежать. Но снайперы не стреляли, видимо, из любопытства рассматривали происходящее внизу через прицел, используя его как зум.

— За Россию! — кричали снайперы.

Два года спустя, вспоминая мятеж, я думаю об одном: мы, конечно, изменились. Для скольких ростовчан изменились границы «страшного»? Сколько человек на Буденновском воспринимали происходящее всерьез? Насколько изменился мой родной веселый, дружелюбный город? Понимали ли люди, что автоматы заряжены? Понимали ли, что наверху снайперы? Понимали ли, подтягиваясь и заглядывая в дуло танка, что оттуда вылетали смертельные снаряды?

… В этом году я была в отпуске в Петербурге. В полдень в Петропавловской крепости традиционно палит пушка. Я не знала об этом. Гуляя по городу, услышала оглушительный залп и машинально подняла глаза к небу: искала зигзагообразный белый след. Моя малая родина отлично знает этот звук. Моя малая родина отлично знает этот след. И если в небе он размывается, то внутри, наверное, остается.