«Мы делали музло, а там как хотите»: как зарождалась ростовская рок-сцена в перестройку

«Пекин Роу-Роу» не делали громкой карьеры — и, пожалуй, именно поэтому дошли до наших дней. Их почти не крутили по радио, а концерты за всю историю группы можно пересчитать по пальцам. Ростовская группа, которая не гналась за модой и деньгами — и в итоге оказалась сильнее и того, и другого, и даже смерти собственного голоса. Их история про то, как из гитары, вина и листка со стихами получилась музыка на три поколения вперёд. Этот материал второй в нашем проекте — «Южный звук», в пером выпуске мы говорили про электронную сцену.

Я поднимаюсь по кафельной лестнице старого дома и уже издалека слышу звуки гитары. На этаже меня встречает распахнутая дверь квартиры: внутри длинный коридор, приглушенный свет и живая музыка. Пару минут стою на пороге, разглядываю картины на стенах, гитары, технику, пока меня не учуяли.

— Кто это там пришел?

— Это я, Наташа.

— О, заходи! Я тут немного играю. Чай будешь?

Так мы оказываемся в гостях у Дмитрия Келешьяна, гитариста и одного из создателей безымянной группы, позже ставшей той самой «Пекин Роу-Роу».

Дмитрий Келешьян вырос на той музыке, которую в «глухом Советском Союзе», до всякой перестройки, любили, кажется, вопреки всему: Beatles, Led Zeppelin, Rolling Stones, Pink Floyd, Grand Funk, Creedence Clearwater Revival.

В конце школы, лет в пятнадцать, он выучил первые аккорды — и сразу подался в группу.

Группы тогда собирались удивительным образом — в «ленинских комнатах» при учебных заведениях, где должен был существовать «какой-то культурный субъект»: хор, ансамбль, а при них — гитары, барабаны, усилители, колонки. Туда можно было прийти и заявить: «Я группа». Так складывались первые составы, где играли «кто своё, кто не своё».

А потом объявили перестройку. По словам Келешьяна, ощущение было такое, будто «люди чего-то не доели»: все кинулись в музыку, тусовки, движуху. Когда занавес приоткрылся, было ощущение «будто плотину прорвало».

Появились фестивали, рок-клуб, комиссии и кастинги. Сотни групп ходили по репточкам, их отбирали. Приезжала «Гражданская оборона», которую на первом ростовском фестивале забраковали: кому-то из «специалистов по названиям» не понравилось сокращение «Гр. Об.». Приезжала «Клиника» из Москвы с басистом в шкуре, похожим на пещерного человека, который прыгал в зал с бас-гитарой. Приезжала харьковская «ГПД» — «Группа продлённого дня» Саши Чернецкого, — где тогда на гитаре играл будущий «Чиж», Сергей Чиграков. Возле Дворца спорта, у зарегистрированного при комитете комсомола «Общества „Досуг“», толпились металлисты, трясли хаерами.

Группа собралась как-то сама. Компанией сидели, играли на гитарах — все без названия, без внятной программы, всего несколько песен.

Долго группа держалась на двух людях — на самом Келешьяне и басисте Владимире Сорокине. Бас-гитар в магазинах не было вообще, струны приходилось заказывать из Москвы, а инструменты были «дряные, как погнутые лыжи-грифы» — играть на них было трудно.

Келешьян тогда работал художником в театре музыкальной комедии на Серафимовича — в бывшем клубе приказчиков, бок о бок с Валерием Кошляковым, будущим художником мирового уровня. И вот на одной общей пьянке они познакомились с художниками. А дальше судьбоносный разговор, в 1989-м, в мастерской у Кошлякова.

— Сидели с гитарами, пели песни, пили вино, — вспоминает музыкант, — и Тима вдруг говорит: «Давай сделаем группу, классную!».

На следующий день Сергей Тимофеев пришел с бумажкой — потрепанной, то ли салфеткой, то ли листком: «А вот первая песня нашей группы». Там было написано: «Я одеваю пальто, ты надеваешь манто…» Келешьян переворачивал листок, читал куплеты: «Ох, ты как классно! Давай!»

Так родилась первая песня — та самая «Весна». Второй стала не менее знаменитая «Шиги-Джиги» — позже она дала название фильму Кирилла Серебренникова о группе и ростовском андеграунде.

Песни сочинялись легко, без «морщения лба»:

— Мы смеялись, выпивали, ходили, тусовались — и по две, по три, по четыре песни за день.

Название группы родилось в троллейбусе — в спешке и почти случайно. Чтобы выступить на фестивале, нужно было принести тексты в оргкомитет и «залитовать» их — получить этакий идеологический паспорт, подтверждающий, что крамолы в песнях нет.

Келешьян напечатал тексты за ночь, одним пальцем, на печатной машинке. А название забыл придумать. И уже в троллейбусе, по дороге в Ростсельмаш, где заседала комиссия, раскрыл попавшуюся под руку газету.

Там был заголовок про автогонку, которая шла из Парижа через Ростов в Пекин.

— Какой-то Пекин, экзотический, далёкий», — вспоминает Келешьян. — Ростов — не кайф, Ростов — грубая действительность. А вот Пекин — то, что «никак не совпадает» с обыденностью.

И тут под руку попался текст их собственной песенки:

«Роу-роу-роу-роу, в небе самолёт. Роу-роу-роу-роу, за штурвалом запевает волевой пилот»

— Я и присобачил, — просто говорит Келешьян.

Написал «Пекин Роу-Роу» на каждом листочке и отдал бумажки. Дома все посмотрели на него как на дурака: «Что за название?» Вот есть «Кино», «Аквариум», «Зоопарк» — понятно, чётко. А тут — на тебе. А потом вдруг кто-то сказал: «Слушай, чувак, а ведь это круто, в этом что-то есть». Что-то авангардное, непонятное — и звучит.

— Когда спонтанно отключаешь свой «ментальный аппарат», получается что-то настоящее, — объясняет Келешьян.

Группа быстро перестала быть дуэтом. Появились «дудки» — духовые, целый оркестр. Келешьян сам пошёл искать девчонок, чтобы пели: зашёл в Ростовское училище искусств, выбрал первокурсниц, «ещё не испорченных классической музыкой», нагло вошел в комнату, где они под рояль пели арии, и сказал: «Давайте к нам, у нас рок-н-рольная группа, что-то весёлое».

Они пошли послушать — и остались. Играл на гитаре и пел свои песни на английском и немецком немец Ральф Верфель, учившийся тогда в Ростове.

Теперь это был целый оркестр — «сборище цыган», как его называет сам Келешьян.

— Кто-то учился в консерватории, кто-то в училище искусств, кто-то вообще нигде не учился и даже играть не умел, и вдруг получилось быстро и мгновенно, — объясняет музыкант.

Всё это складывалось в одну стройную песню — дикая эклектика, где есть место и рок-н-роллу, и твисту, и регги.

Барабанщик пришёл не сразу — до Вити Пивторыпавло сменилось два-три человека, и «это было не то пальто». Витя учился в консерватории, играл в кабацких кавер-группах, в оркестре Кима Назаретова, а однажды зарабатывал в переходе, выстукивая Моцарта палочками по стеклянным банкам.

— Когда у Цоя спрашивали, как он пишет песни, он отвечал: сначала в голове возникают барабаны. Сначала и я держу в голове ритм. Барабанщик — это мотор группы. Когда Витя пришёл к нам, он как машина стал, как сердце, которое объединило всех, — вспоминает Келешьян.

Позже именно он соберёт «Запрещённых барабанщиков».

Первые концерты были совсем не про успех. Один из самых первых — в ПТУ на Портовой, куда позвал «кто-то из знакомых» — то ли преподаватель, то ли директор. Актовый зал с портретами Ленина и Карла Маркса, старые колонки, один комбик, привезенный с собой. Всё, по словам Келешьяна, «по-дешмански».

А в зале на корточках сидели человек двадцать-тридцать «урва» — в спортивных штанах и кепках-«аэродромах», с сигаретами в мундштуках: «Ну-ка, рокеры, сыграйте, чё у вас там». Сыграли — и те одобрительно закачали головами: «Ребята, вы молодцы! Вы похожи на… на „Бригаду С“!».

Позже, когда по репточкам ходила комиссия Ростовского рок-клуба, их сравнили с «Поп-механикой» Курёхина. Репточка была на Ворошиловском, в Высотке напротив ЦГБ, на чердаке оттуда, вспоминает Келешьян, «весь Ростов виден». Комиссия села с раскрытыми ртами и заявила их на фестиваль.

А на фестивале в ДК РИИЖТ группу поставили хедлайнером — закрывать двух-трёхдневный марафон, где с утра до ночи играли десятки коллективов. К финалу уставшие милиционеры просто «опустили рубильник» — отключили свет и звук.

Но «Пекин» был неугомонный. Келешьян вышел на край сцены с акустической гитарой и запел. Зал зажег спички и зажигалки и собрал море огней.Тогда милиция «потравила их газом-черемухой». Келешьян очнулся, уже ничего не видя — поклонники отпоили пивом и эвакуировали. А на следующий день в газетах написали про «фееричное шоу группы „Пекин Роу-Роу“».

— А мы вообще даже ничего не сыграли», — смеётся Дмитрий. — Толпа, кипиш, пена — а музыки ноль. И снова в этом замешаны «какие-то пекины».

Первая дальняя поездка «этим цыганским табором» — в Москву, на первый московский концерт в ДК Горбунова («Горбушке»).

На вокзале уже выяснилось, что нет басиста, нет второго гитариста. Остальных участников отправили — «мы догоним», а остальные пошли искать друзей.

Как оказалось, гитарист сидел в ванной в депрессии от несчастной любви, басист метался по перрону. Догоняли поезд на следующей станции, на такси с фразой — «платим любые деньги». Гнали через весь Ростов, игнорируя светофоры, потом по трассе в Новочеркасск в тумане, «как в вате».

Доехали даже раньше. А потом из вагона на них ошалело смотрела собственная группа, уехавшая всего час назад.

В вагоне не топилась печь, и проводница, перемазанная углём, так и не смогла её растопить. Все пассажиры разбежались. А группа осталась — и, достав инструменты и вино, устроила концерт.

— На эти звуки собрался весь состав, — смеется Дмитрий.

Пока они концертировали, поезд стоял на каждом полустанке. В итоге — опоздали на собственный концерт.

Москва встретила их тем, чем в девяностых и была: «девки, раздевайтесь, панки с ракетами, у всех ножи, кастеты, кого-то бьют, стены кровью обрызганы». Первый раз увидев столько «таких рож в одном месте», группа слегка опешила. Но именно там их ждали первые московские поклонники.

С директором им повезло — точнее, директор нашёл их сам. Александр Болохов пришёл в костюме, галстуке, дорогих очках, с безупречными манерами и постановочным голосом: «Здравствуйте. Меня зовут Александр. Я буду вашим директором».

Группа поверила и не зря: иногда он умудрялся организовать автобус, встречавший музыкантов прямо на взлётной полосе, чего не было ни у кого. Иногда, правда, что-то «профукивал» — но тогда это прощалось, потому что он был скорее другом. Его называли «директором всея Руси». До «Пекина» он возил филармонические коллективы, казаков, хоры, симфонический оркестр — а в душе оставался рокером.

За недолгую жизнь группа записала два альбома — «Бесамемуча» (1990) и «Живая сила» (1992). Записей хватало на «несколько сотен человек в Ростове»: кассеты, выпущенные друзьями полукустарным способом, переписывались и ходили по рукам. На радио «Пекин» не крутили, по телевизору не показывали. При этом ни менеджмента, ни продвижения у группы не было: «Мы просто делали музон, а там как хотите».

Однажды один очень авторитетный ростовский господин заказал «Пекин» себе на юбилей — в ресторан «Балканы» на Седова. Играли полным составом — девчонки поют, дудки, гитары. И вдруг имениннику, сидевшему напротив, в торце стола, выносят огромный мобильный телефон — весом в несколько килограммов, как в старых фильмах. Он даёт знак — и специальный человек просто вынимает вилку из розетки.

— Мы как в аквариуме: продолжаем делать вид, что играем, но ничего не слышно, — вспоминает Келешьян. — Мы понимаем, что происходит абсурд. Но мы сами на него подписались.

Так за концерт звонок приносили два-три раза. Вытаскивали вилку, «дрынь-трынь вхолостую», потом втыкали — и песня продолжалась с того же места.

Потом всё стало расползаться. Келешьян уехал в Москву — там родилась дочка, он решил остаться. За ним приехал и Тимофеев: его позвали на телевидение, к Диме Диброву и Ивану Кононову (автору «Левого берега Дона»). Тимофеев стал главным художником вновь создававшегося «Авторского телевидения» Анатолия Малкина — того самого АТВ.

Туда же позвали и Келешьяна — так он попал в журналистику. А барабанщик остался в Ростове доучиваться в консерватории, а потом собрал свою группу и тоже уехал покорять Москву.

Группу никто не хоронил: считалось, что она «подтянется». В Москве Келешьян с Тимофеевым сочинили ещё две-три песни.

А потом случилось страшное. В мае 1993-го Тимофеева застрелили в центре Москвы — двое подошли, выстрелили в живот и ушли. Неделю он провёл в Склифосовского, пришёл в сознание — и умер от перитонита. 6 июня 1993-го его не стало.

— Мы все сидели обалдевшие, — вспоминал Келешьян. — Понимали: больше «Пекин Роу-Роу» в том виде, как было, не будет. Это была точка. Так она умерла.

Девяностые в Москве — это бойня, стрельба из автоматов, гранаты, взрывающиеся машины. «Бандиты разбираются меж собой… а мы-то здесь причём?» Оказалось, коснулось и их.

Дальше была тишина. Келешьян остался в Москве, стал музыкальным обозревателем — работал на BBC, как Сева Новгородцев, в том самом Буш-хаусе в Лондоне, делал одни из первых в стране «лайфов» на радио, где вживую играли самые известные московские группы. Но лет через десять понял: он всё-таки музыкант, а не обозреватель и вернулся в музыку.

А «Пекин Роу-Роу» оставался легендой на переписанных кассетах. И только когда пришли соцсети — ВКонтакте, 2008–2010-е, — песни начали расходиться по стране. Келешьян говорит о «запоздалой реакции»: прошло двадцать лет, как группы не было, а её вдруг начали слушать.

В 2008-м Клешьян вернулся в Ростов, а в 2010-м позвонил Игорь Жабинский, владелец клуба «Подземка»: «Давай сделаем у нас концерт». Название снова придумывали в последний момент — «Хуже, чем дети». Всё та же компания: Витя Пивторыпавло, Серёжа Потапов, баянист Игорь Максимов, его сын Олег, девчонки. В 2018-м наконец вышел компакт-диск, и на презентации на Соборном собралась толпа, которая не поместилась никуда. «Вот тебе и популярность, когда пришла» — двадцать шесть лет спустя.

Последний концерт был в сентябре 2026 года в «Хрустале», случившийся уже в память об Игоре Максимове, баянисте, оставшимся с группой на десятилетия.

Игоря похоронили — и вдруг стало ясно: «Почему без баяна похоронили? Надо что-то сделать, чтобы была музыка». Позвонил нынешний басист группы Александр Чиликин, сказал: «Есть парень Артём, у него бар „Хрусталь“, он давно хотел вас видеть на сцене». Срослось за несколько дней, Витя приехал из Москвы.

Дмитрий понимал, что будет аншлаг: «Пойдём, Шаумяна вся будет забита, а к нам никто не протиснется». Ему говорили: «Твоё дело играть, не думай». А когда всё случилось, у музыкантов были «бледные, перепуганные, растерянные лица». «А я вам говорил?» — развёл он руками.

Толпа была такая, что в помещении стояла жара под тридцать градусов — «как в финской бане».

— Музыкой нужно заниматься до конца жизни. Может быть, я был идиотом и не сделал карьеры в бизнесе или где-то ещё, но я счастлив, что пошёл именно по этому пути. Тогда я всё-таки сделал правильный выбор. Ведь в конце концов это подарило людям музыку, которая стала «эвергрином» — вечнозелёной», — отметил Дмитрий Келешьян.

Келешьян не считает нынешние выступления «Пекином»: это ремейк, трибьют, не более.

— Потому что «Пекин» — это Тимофеев, его харизма. Как «Кино» без Цоя, как «Led Zeppelin» без Бонэма, который не был фронтменом, но без которого группа так и не вышла под своим именем, пока за барабаны не сел его сын. Назвать это «Пекином» у меня язык не повернётся, — объясняет музыкант.

Сегодня Дмитрий Келешьян преподаёт гитару и йогу, пишет тексты, аранжировки, музыку для кино. Карьеру вне музыки строить не собирается: раскрутка, «посевы», боты — «мне это всё вообще неинтересно. Жизнь коротка, и я хочу потратить её на что-то возвышенное».

Группа, которую почти никто не знал при ее «жизни», стала музыкой на три поколения. Потому что в этих песнях было настоящее. Оно и осталось.

Ранее в проекте «Южный Звук» мы рассказывали о становлении электронной сцены в Ростове и о том, как появилось «Радио 103» и известный на всю страну проект ППК. О том, как это было в казалось бы недалеких 90-х рассказал ростовский диск-джокей Сергей Пименов.