«Его величество случай»: большое интервью экс-мэра Ростова Михаила Чернышева о жизни и работе

Михаил Чернышев возглавлял администрацию Ростова 21 год: его четыре раза избирали в мэры, позже он стал замгубернатора и депутатом Госдумы. Но в итоге вернулся в Ростов и стал работать в Общественной палате города.

Как обычный инженер смог пробиться из коммуналки на Седова до московских властных кабинетов? Где бюджет искал деньги в девяностые? Как складывались отношения бизнеса и власти в нулевые? Кто мечтал застроить Ростовский ипподром и чем мертвецы помешали спокойной жизни в Суворовском? Какой виски пить и почему нельзя оставлять бульдозериста без присмотра? Куда делись трамвайные рельсы и нужно ли все-таки метро в Ростове?

Все это — и даже больше — в интервью Михаила Чернышева специальному корреспонденту 161.RU Григорию Ермакову.

***

Старый, но ухоженный дом на улице Социалистической: приличный фасад и двухметровые дубовые двери. По соседству бары, кафе и магазинчики — это «старый-новый» центр Ростова, как раз напротив высотки бизнес-центра «Купеческий двор». Здесь удалось сохранить исторический облик города.

За дубовыми дверьми — коридор, упирающийся в черную металлическую лестницу, наверняка заставшую годы революции. На втором этаже — дверь с вывеской «Общественная палата Ростова». А на первом этаже прописан департамент автодорог Ростова.

Здесь, всего в паре кварталов от гордумы Ростова, в старом центре, рядом с бизнесом и административными структурами, работает Михаил Чернышев — председатель Общественной палаты города сейчас, а некогда первый и последний мэр города, которого выбирали сами ростовчане.

Бытует мнение, что в Общественную палату Чернышева направили как бы на «почетную пенсию». На такой пенсии, видимо, хватает забот: целую неделю мы пытались «выбить» время на беседу с бывшим мэром, да и, прибыв на место, нам пришлось подождать, пока Чернышев завершит телефонный разговор. Впрочем, пока мы говорили, его и без того неоднократно беспокоили звонками.

Коммунальная квартира на три семьи в старой части Ростова. Одна из них — семья Михаила Чернышева. В одной комнате теснились мать, отец, бабушка и дедушка.

— В комнате стояло три кровати, один шкаф, стол, и всё, потому что больше ничего не помещалось. Поэтому во дворе все выросли. Как раз недалеко до Дона, ну что там, с Седова спуститься? Лето проводил у бабушки там же, ловили рыбу. Там, на Дону, как раз было три водные станции: «Спартак», «Водник» и, по-моему, «Динамо». И нас тогда отловила тренер там, очень хорошая женщина, я ей очень благодарен.

Тренер заставила Чернышева более профессионально заниматься плаванием, она же и дала первые уроки. Позже она уехала из-за семейных обстоятельств, но перед этим передала Михаила в руки тренеров бассейна «Спартак».

— Она была как мать родная, она нас опекала. Я даже не помню, чтобы кто-то так опекал. Если ты заболел, она приезжала к родителям, говорила: «Вы что? Смотрите, чтобы не бросил спорт». И с ней достаточно хорошие пошли показатели, а потом, когда перешел в «Спартак», уже несколько формализованно всё было.

— Получается, улица вас в чём-то приобщила к спорту?

— Да. Вот «его величество случай».

Последний еще неоднократно вносил поправки в жизненный путь Чернышева.

Мать Михаила Чернышева, по его словам, «проработала всю жизнь». И мать, и отец окончили РИСХМ (будущий ДГТУ. — Прим. ред.), там и сложилась их семья. Мать работала в отделе технического контроля, как говорит Чернышев, «небольшая, спокойная должность». А отец работал на «Роствертоле», был заместителем главного металлурга. Также работал и в НИИ радиосвязи — в будущем туда устроится и сам Михаил Чернышев.

— Он у меня был такой, очень принципиальный. В свое время, когда у меня спрашивали, отец член партии или нет, я говорил: «Ну конечно, член!» А оказывается, он им не был. Я у него спросил: «Пап, а как это так?» Он говорил: «Я не вступлю в партию, потому что вот там есть один такой очень принципиальный коммунист, который себя неправильно ведет. Пока его не скручат из партии, я не вступлю».

Чернышев отмечает: отец редко себя щадил в работе. Он надеялся, что сын пойдет по его стопам и тоже займется сваркой, но у самого Чернышева душа лежала к приборам точной механики.

— Я помню в детстве: отец занимался рационализаторством, он приносил изделия, я ему из лобзика выпиливал, из деревяшек, там разных типов приспособления.

Об отце Чернышев говорит как об «увлекающейся натуре»: тот не думал о своем здоровье и серьезно посадил зрение из-за сварки.

— Он не терпел людей двуличных, сразу мог вспылить. Но если человек делал дело, он был рядом с ним и готов был идти до конца. Его уже ничего не останавливало, он выкладывался полностью.

— С отцом спорили, ругались? Расходились характеры?

— Да нет, такого я не помню. Он никогда со мной сильно не спорил.

Чернышев тоже окончил РИСХМ, как и его родители. Он отмечает, что представители НИИ радиосвязи регулярно бывали на защитах и дипломах учеников университета, искали лучшие кадры. Ректор плотно взаимодействовал с институтом в поисках кадров, которые подают надежды. Так, говорит Чернышев, он и попал вместе со своей первой супругой в НИИ радиосвязи.

— Я пришел как молодой специалист. В кадрах меня направили… Там был такой, Хортов, занимался комплектующими. Абсолютно неинтересное для меня направление. Но он меня перехватил, прежде чем я дошел до главного конструктора. Посадил и говорит: «Давай, рисуй». А я не понимаю, что рисовать-то? Говорю: «Конкретно дайте задачу». Ну и я сделал за два часа. А он говорит: «Нет, ну ты подумай, может быть, что-то еще?» А что тут думать, всё уже сделано. В общем говоря, было такое, немножко бюрократическое направление в работе — комплектующие.

И тут снова «его величество случай», говорит Чернышев. Одна из сотрудниц донесла о Чернышеве Михаилу Вальбе из отдела приборов точной механики, сказала, что у него хорошая графика, получаются чертежи. Вальбе пришел, оценил работу Чернышева и позвал к себе в отдел.

— Говорит: «Давай, переходи». Я говорю: «Что значит „давай, переходи“?» Ну переведут — так перейду. Он показал мне изделие, очень интересную разработку того времени, и мне сразу понравилось. Я увидел, что это очень интересно, действительно, надо было там заниматься. Я сказал, что не возражаю о переводе. И перевели меня в отдел главного конструктора.

Чернышев отмечает, что ему особенно нравилась атмосфера в отделе, он ее называет творческой. Сам Вальбе занимался изобретениями, в это же дело втянул и Чернышева. Он признается, что особо этому не сопротивлялся: ему тоже было интересно.

— И мы договорились, что у меня был день, вторник, и я в этот день на работу не ходил. Шел в техническую библиотеку, была такая на Ворошиловском, заказывал и смотрел всё, что связано с нашей отраслью. Чтобы найти новизну. Мы ее находили, потом составляли заявки на изобретения и так далее. Был такой «день творчества».

Чернышев признает, что многому научился у Вальбе касательно управления коллективом. Под руководством Вальбе он понял, что такое ненормированный рабочий день.

— Потому что ты думал над решением задачи и вечером, приходя домой. И ночью, и утром, когда вставал. Иногда даже приходил, говорил: «Слушай, есть вот такая идея, бах-бах и бах», и мы начинали рисовать это, собирать как конструктор. А через неделю снова приходил с какими-то улучшениями. Вальбе соглашался, но до поры, потом говорит: «Ребята, стоп. У нас изделие нужно сдать в этот срок, больше никаких улучшений я не принимаю». Сначала довести до производства, а как запустим его — пойдем на второй круг.

Чернышев подхватил у Вальбе и принцип о недопустимости ошибок. Чтобы избежать их, прежде чем сдавать чертеж в производство, Вальбе заставлял команду садиться вместе и собирать изделие «на бумаге»: так удавалось ловить несостыковки, ошибки размеров и прочее.

— Он даже говорил: «У нас ошибок быть не может. Есть ошибка? Это не наше».

Контроль выпуска, по мнению Чернышева, был главным, за чем следил Вальбе. Каким бы делом человек ни занимался, он должен задумываться, какой будет выхлоп в конце. И, дойдя до него, необходимо анализировать: а достиг ли ты цели?

— Да, человек может ошибаться. Это не проблема, это не трагедия. Но вовремя выявлять эти ошибки и принимать соответствующие решения — вот это искусство управления.

— Получилось как? На партийную работу я тоже попал чисто случайно. Раньше в партию принимали достаточно сложно. Рабочий класс — хорошо, быстро принимали, проблем не было. А инженерно-технических работников — уже достаточно сложно. Да, многие хотели попасть в партию, потому что это в чём-то помогало в карьерном росте, объективно. Но всегда были определенные лимиты.

У Михаила Чернышева при этом не было особого желания писать заявление о приеме в партию. Ему самому предложили. После приема была партийная конференция.

— Мы как делегаты избранные, сидим. Ведется партийная конференция, избирается партком института. А я что? Я расслаблен. Секретарь пусть отдувается, мне-то что? А потом в конце списка называют мою фамилию как члена парткома. А я на секретаря: «Что такое?» Предупредил бы хоть кто! А секретарь мне говорит: «Сиди, так надо». А я не понимаю: «Что надо? Куда надо?» Я вообще этого не понимал, я занимался технической работой, а не партийной. «Так надо». Ничего себе, думаю. Ну ладно, надо так надо.

Позже замсекретаря парткома ушел в отпуск и предложил Чернышеву посидеть на его месте. Чернышев ответил так же, как и в свое время Вальбе: «Что ты меня спрашиваешь? У меня есть начальник, есть главный конструктор, он скажет — и я пойду. Иди ты, разбирайся с ним».

— Главный конструктор тогда был Николай Смирнов. Хороший очень руководитель. Приглашает, говорит: «Ну надо там, ты же понимаешь? В партком иди, помоги». Я Смирнову говорил: «У меня же изделие идет», но все равно попросили. Вальбе, конечно, начал кричать. Отдавать не хотел.

В партийной работе Чернышев тогда толком ничего не соображал. Но повезло с коллективом: было два крепких, опытных сотрудника, которые хорошо знали эту сферу. Чернышеву запомнилось, что один из его коллег по парткому тогда посоветовал: рабочий день надо начинать с прочтения всех газет и новостей.

— А я, получается, его начальник. Он заместитель парткома, а мне подчиняется — временно. А я не понимаю, как я — его начальник, а он знает больше меня. Это ненормально! Я должен знать, по крайней мере, столько же, сколько и он, и даже чуть больше. И я тогда договорился с секретарем парткома: «Давайте я как с Вальбе. Во вторник дайте мне свободный день, чтобы меня никто не трогал». И я ходил в библиотеку, заказывал книжки по партийному строительству, и всё, меня нет.

С той поры Чернышев усвоил принцип, согласно которому любой человек на своей позиции должен знать дело в совершенстве. Если для изучения вопроса необходимо время, то нет вопросов, но время должно быть потрачено с пользой.

— Я всегда говорю заместителям: «Вы должны знать больше, чем я, в своей теме, потому что вы узкую тему ведете, я беру широкую тему. И вы мне должны помогать разобраться в этом деле».

Работа в первичной партийной организации сильно отличалась от работы в райкоме партии. «Первичка», по словам Чернышева, жила «своей нормальной рабочей жизнью, а не какими-то большими идеологическими историями». Первичная организация занималась в первую очередь практическими моментами.

— Первый конфликт, который у нас был с райкомом. К нам приходили проверять партийный комитет, мы всё показываем, как у нас партийная организация устроена. Время обеда, и проверка спрашивает: «Как можно пообедать?» Ну а мы и говорим: «У нас рабочая столовая, спускайтесь, там комплексный обед, платите деньги». Это только потом я понял, что проверка хотела, чтобы ей какое-то внимание уделили, покормили. Когда заканчивается проверка, она докладывает, что у нас работа неудовлетворительная. Но это величайшая глупость, этого быть не могло. И конфликт фактически проявился на заседании бюро. Мы тогда потребовали, чтобы пришла другая комиссия, с новой проверкой: мы с такой справкой о нас несогласны.

Чернышев уточняет, что сейчас-то он мог избежать такого неловкого заседания, как уже опытный политический деятель, но тогда, с таким публичным спором поставили в трудное положение секретаря. Тот тогда решил отложить вопрос, и позже пришла новая проверка.

— И в конце концов-то, когда уже вернулись во второй раз к нам, они признали, что у нас работа «недостаточная». Ну а как иначе, как она может быть достаточной? Это ведь значит, что можно больше ничего не делать.

Попал в райком партии Чернышев тоже не то чтобы по собственному желанию. Его пригласил секретарь, а кто с ним захочет спорить, вспоминает Чернышев.

Стоило Чернышеву отработать около недели в партии, как ему предложили пост главного конструктора в Ростовском НИИ радиосвязи.

— «Ребят, вы что, сумасшедшие? — спрашиваю. — Я только дал согласие! Если бы вы раньше мне сказали, когда я принимал решение… Кем я буду, если соглашусь? Флюгером?» Отработал и там, в районном. И вот тоже интересно, как попал в городской комитет? У меня есть внутренний голос все-таки какой-то, чувствую ситуацию. Поступает звонок: вызывает третий секретарь райкома партии, Людмила Каймакчи. Я звоню первому секретарю райкома и говорю, позвоните, уточните, что за вопрос, а то вызывают, неизвестно, что за вопрос. А мне говорят: «Чего там звонить? Иди!»

Чернышеву не оставалось ничего иного, кроме как идти. Он не успел даже войти в кабинет, как Каймакчи доложили, что он пришел. Третий секретарь вышла и повела его за собой по кабинетам, ничего не объясняя. Его завели в кабинет первого секретаря горкома партии, им был Борис Иванович Головец.

— Он сидит за столом, мы сидим напротив. И Борис Иванович начинает мне давать речь. Я не понял сначала, о чём он говорит: какое-то наставление дает, как правильно работать дальше. Я выхожу: «Что это такое?» Говорят: «Ну как? Всё, теперь ты будешь работать здесь». А как в райкоме? Говорят, что всё улажено. Я возвращаюсь, говорю: так и так. А там как поднимется крик! Я и спрашиваю: «Что вы кричите? Я вас просил позвонить, выяснить!»

— И нигде не давали спокойно поработать, только двигали дальше и дальше?

— Абсолютно! И честно говоря, я не вписался туда полностью идеологически. Каймакчи была такая… Дай то, не знаю что, иди туда, не знаю куда. Ну бывают такие люди.

Работа в горкоме Чернышеву давалась непросто: там бывало так, что с утра до обеда стояла тишина. Команды начинались ближе к вечеру. Он вспоминает случай, когда ему и команде дали задание написать выступление для партийного деятеля.

— Написали выступление, отдали — не то. Сидим всю ночь. Еще один вариант — тоже не то. Уже не знаем, что писать. Утром, никто не уходит ведь, к нам заходят, смотрят — опять не то. И тут говорят: «А дай первое выступление». Смотрит и говорит: «Ну вот, можете же работать!»

За горкомом последовала работа в исполнительном комитете Пролетарского районного совета народных депутатов.

— Меня в ссылку отправили, не оправдал надежд — в райисполком. Но я благодарен, потому что там можно было нормально заниматься делом. Помню, на собеседование к Иванову пришел, он был первым секретарем партии. А он такой — решительный. Захожу в кабинет, по телефону орет, сам кричит: «Видишь, какие пролетарцы! Они сражаются за дело!» Там было живое дело. Может быть, оно не совсем правильно воспринимается сегодня: готовили сено, ездили на зеленые пожары (вероятно, имеет в виду ландшафтные пожары. — Прим. ред.). Но это было свое время, со своими возможностями, нюансами. Я не скажу, что оно было плохое. Оно было хорошее в плане человеческих отношений.

— И социальные лифты работали хорошо?

— Да. Контакты были нормальные с селянами. Была обычная, живая работа. Когда снег был в 80-х, сильный, Иванов как закричит: «Да Боже, сделай так, чтобы снег прекратился!» И это первый секретарь райкома партии такое сказал, да и кулаком по столу ударил! И, ты знаешь, раз — и снег прекратился. Такое стечение обстоятельств.

Тот снегопад Чернышев хорошо запомнил: приходилось ночевать в депо, трамваи не могли сами выйти из него из-за морозов — нужно было толкать, а то и заливать рельсы соляркой и поджигать, чтобы убрать лед.

Многие связывали назначение Чернышева на пост главы администрации с авторитетом райисполкома Пролетарского района. По мнению бывшего мэра, тогда такой репутации удалось добиться благодаря системе «четырехугольник» — это еженедельные или ежемесячные встречи различных районных руководителей.

— Кого-то ругали, кого-то хвалили, но когда собирали весь район вместе, руководители, сидя в зале, друг с другом знакомились. У них возникали нормальное отношение друг к другу. И они друг другу помогали. Они все друг друга знали, все знали общие проблемы. Ну, предположим, Речпорт тогда начал заниматься строительством ведомственного жилья, а всем его в пример ставили: «О, смотри, как Речпорт! А ты почему не строишь?» Шел обмен информацией, и самое главное, что все были вместе. И когда происходили какие-то крупные политические события, все друг друга понимали, все друг друга поддерживали, потому что не было противоречий внутри, которые бы рвали в разные стороны. Какая там оппозиция? Ее не было, потому что все занимались своим делом. Поэтому вот это единство позволяло достичь чего-то.

Чернышев был зампредседателя райисполкома, когда познакомился с Владимиром Чубом, тот был первым секретарем Пролетарского райкома. Проходили еженедельные планерки, на которых обсуждались проверки. Чуб давал поручения и самому Чернышеву.

— Хороший урок был такой. Одно поручение дали, что-то с ним не получилось, после про него Чуб не вспомнил. Думаю: «А, первый забыл». Месяц прошел, расслабленно сидим на планерке, а он тетрадку открывает и говорит: «Ну вот, смотри, что сделал?» Было ужасно стыдно. Я потом сказал ему: «Ваша тетрадка меня многому научила. Ничего нельзя забывать, всё нужно помнить и доводить до конца». Если уже записано, надо обязательно это сделать. И он нас приучал к этому делу. Ну или же предупреждать, если что-то не получалось.

Другой урок, которому его научил председатель райисполкома. Шло строительство магазина на Каяни, занимались развитием овощной торговли. Чернышев и председатель поехали смотреть на стройку.

— Приехали. Вот экскаваторщик роет котлован. Стоит председатель исполкома. Я стою. Я у него спрашиваю: «Он-то зачем стоит?» Вот, экскаваторщик роет, нормально работает. А председатель говорит: «Стой». Я спрашиваю: «Чего стоять-то?» А он говорит: «Пока мы стоим — он работает». Если ты хочешь чего-то добиться, контроль должен быть визуальный.

— Я считаю, чтобы нормально делать карьеру, человек должен пройти определенную стадию. Вот сегодня, к сожалению, у нас есть случай, когда человек как бы прыгает через ряд ступеней. То есть он хороший человек, может быть, но у него нет ни навыков, ни опыта. И он попадает в ситуацию, где он сам начинает страдать, потому что он не знает, какие решения принимать. И бывают ошибки. Когда ты проходишь по ступенькам, у тебя всегда перед тобой кто-то лидер. Ты на него смотришь, с него копируешь, в чём-то хочешь ему подражать, стараешься узнать столько же, сколько он сам, и так далее. Поэтому легче вступать на новую должность.

К моменту назначения Чернышева на пост главы администрации Ростова у него уже был опыт, говорит он, были знакомства в исполкоме и других органах. Работать пришлось с людьми, которых он знал и с которыми уже работал, с ними сложились хорошие деловые отношения.

— Можно было не стесняться. Было проще намного. Знаете, если человек в чём-то сомневается — и эти сомнения его сдерживают в реакциях, — это просто для него. Надо не сомневаться, а делать дело. А если делаешь дело — пусть, может, будешь выглядеть дураком, — задавай вопрос, чтобы уточнить ситуацию. Тогда ты можешь правильно принять решение. Если ты постесняешься — ты потеряешь время, ритм, и ты отстал, всё.

Работа в девяностые была непростой, говорит Чернышев. Денег было немного: бюджет состоял всего из девять миллиардов, но и «деньги тогда были другие», доллар примерно по шесть рублей.

— Мы тогда радовались, что могли наковырять из бюджета 30 миллионов на дороги. И уже были счастливы.

В условиях слабости федеральной власти в девяностые было бесполезно просить помощи от Москвы, не достучишься. Но то время Чернышев называет хорошим: муниципалитеты были предоставлены сами себе, могли забирать все налоги. Под опекой было и народное образование, и медицина. Сейчас даже последнюю передали в руки Минздрава. В нулевые на форуме в Туле Чернышев общался с президентом, тогда как раз принималось решение по народному образованию, о передаче его в министерства.

— «А вы все-таки, знаете, есть такое правило хорошее. Семь раз отмерь, один раз оторвешь. У нас всё хорошо, а добра от добра не ищут». Он мне тогда говорит: «Ты прав, но, понимаешь, в крупных городах, да, всё хорошо, вы можете помочь. А есть города, где не хватает сил у местного самоуправления». Идея была в том, чтобы заставить губернаторов заняться этой проблемой, иначе просто другого выхода не будет.

Были и проблемы с казачеством в условиях слабой власти. Казачество захватило особняк Парамонова, дом политпроса в годы СССР.

— Они переборщили. Они стояли, противостояние было, выстраивались перед областной администрацией, требовали власти. Ну а потом что? Там же разные люди были. И люди такие, достаточно даже сомнительные. В общем, там был убит человек. Это послужило поводом, когда их подвинули сразу, в один момент. У себя, завели и убили. Были приняты очень жесткие меры со своих силовых.

Чернышев делает ремарку: Ростов никогда не был казачьим городом, он был купеческим. И исторически их даже толком не пускали в город, другое дело Новочеркасск.

— Тем не менее есть хорошие люди. Всё зависит от человека. Если человек нормальный, что-то делает, тогда его можно поддержать. А есть люди, которые преследуют корысть, скрывая это всё в красивой обертке.

Одно из первых нововведений Чернышева, которое прославило его среди ростовчан, — учреждение празднования Дня Ростова. Бывший мэр признаёт: всех деталей не помнит. Но говорит, что идея заключалась еще и в том, чтобы отразить многонациональность Ростова, его диаспоры.

— Во-первых, праздник должен быть для ростовчан. Всегда праздники надо организовывать: человек не может быть без праздника. И праздник должен иметь свой колорит. А у нас колорит вообще бешеный, потому что у нас многонациональный город, у нас очень много талантов, и надо всё это показывать. У нас было много друзей тогда. Это сейчас с Европой мы не дружим. Германия, Франция, Шотландия, болгары.

Иностранцев приглашали на день города, и, по словам Чернышева, они были шокированы: у них не было такой традиции тогда. Отдельно бывший мэр упоминает концертную программу, которую организовывали с детворой. Мэр Ле Мана, с которым хорошо общался Чернышев, когда увидел выступление на День Ростова, ничего не сказал. Когда ростовчане уже гостили в Ле Мане, им показали аналогичную программу, Чернышев называет ее «маленькой пародией на то, что было в Ростове».

— Иностранцы были еще шокированы тем, что праздник проходил в непростые годы. Ну помните, Чечня и так далее. Некоторые побоялись приезжать. Некоторые приехали. Они посмотрели открытость. Мы шли спокойно, без охраны. Я понимаю, губернатору было положено. А нам не положено. Иностранцы удивлялись: почему ростовчане без охраны? И когда они всё это увидели, были шокированы открытостью людей. Жизнерадостные, никто косо не смотрит, все радуются, улыбаются, обнимаются. Ты ходишь везде, и никто тебя не охраняет, мы иностранцев, кстати, тоже не охраняли.

Благодаря хорошим отношениям и связям с Европой на уровне муниципалитетов шел постоянный обмен визитами, опытом и мнениями.

Именно обмен опытом с Германией и принес в Ростов систему «Единое окно» — МФЦ, говорит Чернышев. Когда делегаты от Ростова были в одном из немецких городов, на одной из площадей они наткнулись на огромный застекленный зал, заставленный столами.

— Мы заходим туда: стоят столы, кто-то сидит. Я говорю: «Что это такое?» А мне отвечают: «Это если люди чего-то хотят, они имеют право зайти и попросить. Хочет, например, номер машины какой-то специфический? Приходит, отдает нужные документы, оформляет, через некоторое время его приглашают, и он получает номера». И так на все случаи. Отлично!

Чернышев уточняет: и немцы-то были не первыми, впервые такая идея была реализована в Греции. Идея заключалась в том, чтобы развести службу, которая оказывала помощь горожанину, и чиновников. Чтобы была промежуточная прокладка, из-за которой коррупция становилась невозможной. Никакого контакта: отдал документы, там их перенаправили и ответ вернули. Идея приглянулась Чернышеву, и он поручил сделать аналогичное в Ростове — так появился первый МФЦ на Пушкинской.

— Я более того скажу, мы привезли всех глав городов-миллионников — мы же тогда дружили — и показали им МФЦ. Привезли, показали, а там у нас процесс нормально стоял. Внутри МФЦ бабушки сидели. Главы думали, что спектакль поставлен. И они к этим бабушкам: «Ну что там, сколько времени?» «7 минут, и я решила вопрос, сынок». Написала заявление, и всё готово. Ну они и одурели. А потом уже было принято на законодательном и так далее.

Чернышев уточняет, что тогда задачу по созданию МФЦ он дал Александру Кочергину, он был сначала директором Фонда имущества Ростова-на-Дону, а позднее возглавил ДИЗО — департамент имущественно-земельных отношений.

— Вот, понимаешь, подбор кадров? Некоторые подбирают кадры, знаешь, из-за какого-то кумовства. Я никогда так не подбирал. Я смотрел, что может сделать человек. Помню Анатолия Лабусова, строителя. Мне дали на него хорошую характеристику, и у меня был с ним разговор — я был готов взять его заместителем. Говорю: «Слушай, Анатолий, ты берешь задачу и подписываешь заявление, не берешь — мы расходимся». Сколько город сдавал жилья раньше? 256 тысяч квадратных метров была самая большая цифра. Я говорю: «Ты можешь мне дать слово, что мы ее преодолеем за такой-то промежуток времени?» Он согласился. После этого мы сдали 450 тысяч, потом вышли на миллион и так далее. И это главное. Он мог это делать. Точно так же, как и Кочергин, все должны быть профессионалами в своем деле.

Чернышев отмечает, что в текущей конфигурации городской власти роль районных глав оказалась принижена: они как будто отодвинуты на задний план. Сам же экс-мэр считает, что районные главы должны быть в чём-то даже сильнее, чем заместители главы города. Поэтому, будучи мэром, он выстраивал отдельную работу с главами, проводил регулярные совещания и ставил им задачи. Он сторонник проектного подхода: каждый зам должен был вести какой-либо проект, вроде «Аварийного жилья», которое вел Юрий Андриади (ростовский чиновник, в конце 90-х ставший замгубернатора и министром строительства региона. — Прим. ред.). Потом проводили сверку контрольных цифр.

— Но всегда должен быть оппонент у тебя, — подчеркивает Чернышев. — Это должен быть человек, который хорошо знает дело и он может тебе подсказать, предположим, слабые моменты твоего проекта. Без оппонента вообще невозможно. То есть мы делаем проект, потом говорим: «Давай, критикуй, покажи, что тут, какие дырки?» А если ты будешь вести проект, то в конце концов можешь выйти на уровень защиты кандидатской.

Бизнес поддерживал город, а город поддерживал бизнес. Работа в этом направлении шла даже на региональном уровне, Чернышев и Чуб нередко спорили, хотя для первого последний был авторитетом.

— Почему с ним хорошо было работать? Я его не стеснялся. Но если мы обсуждаем какую-то проблему, то авторитетов нет, есть только проблема. Мы иногда так ругались, что нас разнимали. Но мы ругались, отстаивая свои идеи.

Владимир Чуб однажды сказал: «Ребята, вы должны вообще-то бизнес носить на своих руках, потому что он вам что-то дает. Помогайте, потому что это то, что даст вам завтра в бюджет».

— Вот сейчас, когда я с Юрием Борисовичем [Слюсарем] разговаривал, он молодец, он тоже увидел эту тему. Бизнес сейчас приходит сторонний, но он не капитализирует ту прибыль, которую он зарабатывает здесь. Это неправильно. Мы помогаем, но ты должен сюда вкладывать все деньги, которые зарабатываешь, вкладывать в территорию, и шло бы нормальное развитие. А сейчас что получается? Пришел там краснодарский бизнес, ставропольский бизнес, московский бизнес. Заработал. А куда он вложил? Деньги ушли.

Чернышев считает, что он был прав: в те времена не было ни законодательной базы, ни Земельного кодекса, и «зарабатывать» муниципалитетам было сложнее.

— Я помню, ко мне пришел Саввиди Иван Игнатьевич, он был тогда главным инженером табачки («Донской табак». — Прим. ред.). Говорит: «Помогите». А мы знали, что табачку надо убирать из центра города, начали этим заниматься, переносить на Левый берег. Он тогда покупал какое-то оборудование американское и попросил бюджетный кредит. Условно говоря, чтобы те налоги, которые он должен заплатить, он мог капитализировать в оборудование. Но договор, который был: «Мы тебе не просто даем деньги, ты должен нам вернуть налогами». И в принципе он всё это дело выполнил. Нарастили ему базу нормальную, и у нас налоги сразу выросли в три-четыре раза!

Чернышев вспоминает, что из-за Саввиди даже был спор с Чубом: тот ставил в пример ростовскому мэру Краснодар. Там, дескать, компании «Филипп Моррис» отдали старые табачные станки в тюрьмы и развернули свое новое оборудование.

— А я говорю: «Владимир Федорович, надо своих выращивать, нормальных, хороших „Филиппов Моррисов“ — он завтра уйдет. И мы Саввиди поддержали, и перенесли мощности на левый берег Дона. И потом, уже когда он сильно развился и захотел заниматься производством мяса, его уже за руку повел губернатор дальше.

Схожая история была и с «Югом Руси»: было масло, а переработки его не было. Задача стояла в выпуске не сырьевой продукции, а уже переработанной — совсем другие цены. Его основателя Сергея Кислова Чернышев вспоминает как «комсомольского вожака».

— А вот пользуясь поводом, о застройке ростовского ипподрома что думаете?

— В свое время я наложил «вето» на это дело, я ввел его в зеленые зоны. А они очень хотели его застраивать. Я говорил: «Сергей Васильевич [Кислов], я тебя уважаю, люблю, но нет — иди вот строй туда, на Левый берег». А он хотел продать, построить там дома. Ну, скорее всего, будут там построены дома. Но я бы не хотел этого делать. Там можно сделать хорошую, нормальную зеленую зону. Мы сейчас по обеспеченности парками проигрываем.

В начале нулевых Ростовский ипподром купила компания «Юг Руси», так площадка стала первым частным ипподромом в стране. Летом 2024 года ипподром перешел в собственность депутата заксобрания Краснодарского края и учредителя холдинга «Элиас Групп» Бориса Юнанова. В «Элиас Групп» входит федеральный застройщик «Неометрия». В ноябре того же года был презентован проект застройки ипподрома.

Довелось Чернышеву поработать и с Михаилом Парамоновым, тот планировал открывать автомобильное производство в Ростовской области. Парамонова Чернышев вспоминает с теплом, он помнит его бодрым «живчиком».

— Мне что понравилось: у него был хороший коллектив. Все молодые, у всех глаза горят. Я говорю: «Хорошо, что ты хочешь?», а он говорит: «Городу помогать». Парамонов тогда начал развивать финансовую основу своего банка, «Донинвест», а деньги начал вкладывать в производство, хотя он не столько банкир, сколько хозяйственник. Он хотел построить завод автомобильный. Он этим делом горел.

Тогда работы начали в Таганроге, на бывшем комбайновом производстве. Чернышева удивило, что многие строители работали «если не даром, то с большим долгом по зарплате». Парамонов не мог им платить деньги, но он их агитировал. И когда на завод приехала европейская компания, то их удивила технологичность производства: завод был трехуровневым, с покраской.

— Я не знаком со всеми финансовыми тонкостями. Помню, он познакомился с руководителем какой-то корейской фирмы — очень богатым человеком, но очень просто одевающимся. И когда мы с ним начали, так сказать, торговаться, они хотели войти в бизнес в большой доле. А Михаил сказал: «Нет, я буду у вас только покупать компоненты, собирать буду сам». Человек всего хотел добиться сам. Но, видно, где-то пошел какой-то сбой, знаешь? Когда человек силы не рассчитал, взял чуть больше вес, чем мог. Долги у него были. Но где-то он не получил должной поддержки, насколько я понимаю, на которую он рассчитывал от правительства страны. Может, конкуренты были, я не знаю. Короче, что-то сломалось, что-то пошло не так.

Он сравнивает историю краха бизнеса Парамонова с историей Вадима Ванеева, создателя производства индейки «Евродон». Продукт был великолепный, говорит Чернышев, и в один момент он просто рухнул: где-то пошел перебор. Ванеев брал государственные кредиты, и на них нужно было как-то разворачиваться, не всё время же государство тебя кормит.

— До какого-то периода, да, мы кормим детей. Но в совершеннолетие иди работай самостоятельно. Проблема нехватки, отсюда срыв финансов и так далее, так далее, так далее.

— А что нужно знать человеку, чтобы делать бизнес в Ростове?

— Ну я в бизнес никогда не лез.

— А если с точки зрения человека, который городом управлял?

— Это тонкое дело. Я знаю многих ребят, которые занимались бизнесом. Смотрю, что идет постоянная диверсификация. Один занимался, развил сеть какую-то, потом — раз, он ее продал. Говорю: «Что ты продал?» А надо бизнес раскручивать и продавать. Потом заниматься другим бизнесом. То есть у них своя теория есть. Это сложно, это надо погружаться в дело. Ничего нет постоянного, всё меняется. Если сегодня что-то выгодно, завтра это уже невыгодно по каким-то причинам. Завтра надо что-то менять в этом. Ты не способен поменять? Продай другому, вкладывай в другой бизнес. Всё меняется — и нужно постоянно двигаться.

Тренды и перемены — это и про градоуправление. Чернышев приводит пример мэра Москвы Лужкова: в свое время он делал ставку на строительство жилья, а теперь Собянин делает ставку на дороги.

— А завтра кто-то будет делать ставку на что-то третье. То есть каждое время выдвигает свою проблему, которую надо решать. Если ты ее увидел — ты на коне. Если не увидел — ты проехал.

Проблема общественного транспорта была самой конфликтной, когда Чернышев пришел на пост. Недовольство людей зашкаливало, и необходимо было быстро что-то решать. Пришлось брать кредиты и покупать турецкие автобусы, чтобы как-то ее решить.

— Мало приобрести транспорт, еще надо сделать так, чтобы он хорошо работал, двигался. Автобус был более мобилен. Автобус мог заехать туда, куда надо. Люди пожаловались: «Вот, нет автобуса». Хорошо, поговорили, и какой-то автобус зашел.

В девяностые у людей стали появляться деньги на приобретение автомобилей, увеличилась плотность потока, и с этим надо было тоже что-то делать. Тогда расширили улицу Горького и убрали трамвай с Нагибина, он был просто бесполезен, говорит Чернышев.

С отцом нынешнего врио губернатора, директором «Роствертола» Борисом Слюсарем в те годы удалось договориться о дороге через вертолетное поле предприятия, с выходом на Стадионную. Должен был получиться дублер Нагибина. Нужно было «прыгнуть» через Безымянную балку с Театрального спуска. Территория была режимной, но были разные варианты, аналогичное делали в Сочи.

— Хотя я считаю, что мы были на правильном пути — нам надо было заниматься метро. Да, это дорогое удовольствие. Но смотрите, в одной плоскости уложить весь транспорт невозможно: и трамваи, и автобусы, и троллейбусы. Москва вышла на второй уровень — на мощные связки, но у них есть и метро. Три уровня движения фактически.

О строительстве скоростного трамвая в Ростове Чернышев при этом отзывается позитивно. Но как он будет справляться с большими наклонами в районе Железнодорожного района — это вопрос. Да и как выходить на Стачки с ним, строить эстакаду? Тогда будет парализовано движение: полдороги займут рельсы.

Чернышев признаёт, что создатели Суворовского схитрили: они взяли на себя только жилье, а соцсферы касаться не хотели. Но в годы закладки первого камня, по его словам, была острая проблема с жильем — необходимо было строить быстро и много. Это сейчас спрос у ростовчан уже изменился.

— В Суворовском была проблема: надо было соединить СЖМ и Суворовский с помощью продления Орбитальной. Был проект этого, но возник ряд обстоятельств. Оказалось, что Северное кладбище выскочило из своих границ, и они уже начали расширяться на ту территорию, под которую у нас отводилась дорога. И когда столкнулись с этим делом, то оказалось, что там могилы. То есть надо перезахоронение делать. И вообще это уже нарушение, это уже было очень-очень плохо.

— Объективно вот эти «человейники», как их называют, они сегодня уже не так востребованы. Парковочное пространство очень ограниченное. Человек испытывает большую проблему, потому что практически у каждого есть машина, а ставить ее негде. Надо об этом думать. И Золотухин (второй кандидат на пост главы Ростова. — Прим. ред.) правильно выступал, когда оппонировал Скрябину на выборах: можно посмотреть развитие частного жилья, но я бы добавил — не частного, а малоэтажного, типа коттеджей.

Чернышев смотрел на строительство левого берега Ростова — большие дома компании «Самолет».

— Я их критиковал, потому что какой-то серый цвет. Выезжаем — джунгли какие-то. Хмурые цвета, они просто тебе портят настроение. По другому ходишь, как в склепе каком-то. Обещали, что пересмотрят фасады, но тоже очень большая плотность. Бизнес, конечно, выжимает максимум, он должен получить прибыль. Я его понимаю.

Чернышев говорит, что в свое время у администрации была «теория» о том, чтобы не трогать Левый берег. Бывший мэр называет их «легкими города».

— Но, к сожалению… А мне всегда бизнес говорит: «Вы найдите хоть один город в Европе, где он застроен только с одной стороны». Такого нет. Цивилизация, ничего не сделаешь. Она тебя заставляет принимать определенные условия.

— В нашем телеграм-канале проходило голосование: кто за всю новую историю Ростова оказался наиболее эффективным главой города? Вы лидировали. Как думаете почему?

— А тогда ругали. Ну правильно: власть никто не любит. Как бы власть чего хорошо ни делала — всё равно. Мы же учили: государство — это элемент принуждения, а личность не любит, когда ее принуждают как-то, она хочет вольности. А вольность — это анархия уже, мы тоже это проходили. Поэтому в любом случае это будет как бы нормальное отношение человека к власти, он всегда будет скептически к ней относиться, с требовательностью повышенной и так далее. А если скажет хорошо — значит, всё, какое-то время прошло, уже человеку есть с чем сравнивать.

Чернышев четырежды побеждал в выборах, но вспомнить, когда была действительно серьезная конкуренция в гонке, затрудняется. Он вспоминает о команде, с которой ему довелось тогда работать, по его словам, в ту пору были совсем другие человеческие отношения.

— Пропала определенная доверительность, понимаешь? У нас была — мы могли друг-другу сказать что хочешь. У меня заместители плакали! Потому что я говорю: «Я с тебя требую, я знаю, что ты можешь сделать больше. Почему не делаешь?» И слезы. Но в этой требовательности не было предательства. Не было обмана.

Многое из того, что помогло Чернышеву, пришло еще в годы работы в НИИ радиосвязи. Директор однажды сказал ему: «Михаил, запомни, скромность в век научно-технической революции — это первый шаг на пути к забвению».

Другая мысль, запавшая Чернышеву в память, была высказана секретарем парткома: «Понимаешь, человек на тебя не обидится, если ты его будешь критиковать. В конце концов он тебя простит, человек просто поймет, что есть за что критиковать. Но если ты при дележке что-то ему не дал — он будет враг на всю жизнь».

Чернышев покинул пост мэра в 2014 году, хотя отставку ему пророчили еще с 2010-го, тогда на пост главы региона на смену Владимиру Чубу пришел Василий Голубев.

— Решения нужно принимать своевременно — это сто процентов. Вернут? Нет, второй раз в реку не входим, нормально идем, есть молодежь. Ситуация была, конечно, связана с тем, что у нас были с губернатором раньше чисто деловые нормальные отношения. А тут Василий Юрьевич говорит: «Вот тебе заместитель, решай через него». Ну а как через него можно решать? Он что угодно наговорит, а я это уже проходил.

Работать с Владимиром Чубом было проще, потому что был личный контакт. Когда контакта нет, неизвестно, что могут наговорить связующие звенья, это вредит делу, говорит Чернышев.

— Видно, он все равно хотел, чтобы человек был какой-то его приближенный. Видно, с Горбанем он вынашивал эту идею, чтобы он стал главой администрации.

В 2010 году Сергей Горбань стал заместителем губернатора Василия Голубева. В 2014 депутаты гордумы избрали его главой администрации, сделав его таким образом первым сити-менеджером.

После губернатор и Чернышев еще общались. Экс-мэр поделился с Голубевым желанием попробовать себя в роли депутата Госдумы, просил дать возможность попробовать себя, и Голубев обещал ему.

— Мне очень здорово здесь помог спикер нашей думы, Володин. Когда начались давления на меня, он выступил публично на каком-то совещании. Мне потом просто пересказали ребята. Он покритиковал: «Да, понятно, смена власти, но в этом процессе должен быть человеческий фактор».

Вячеслав Володин с 2010 по 2016 год был первым заместителем руководителя администрации президента. Сейчас он председатель Госдумы.

Во время работы в правительстве Чернышев занимался проблемой водоснабжения в Шахтах и Новошахтинске, стояла задача обеспечить новый аэропорт водой, а в Аксае были проблемы с качеством. Затем была Госдума.

— Очень интересно, этот опыт многое дает. Там несколько другая оценка, там другой масштаб мысли. Я понимаю, что от отдельного индивидуума там немногое зависит: 450 членов — очень много. Но, по крайней мере, вращаешься в среде, где уже масштаб проектов совершенно иной, федеральный.

После срока в Госдуме Чернышев вернулся в Ростов, где возглавил Общественную палату города. Казалось бы, можно было остаться и в Москве, почему тогда вернулся?

— Не знаю, за что люблю город. За всё. Как можно сказать, за что любишь свой город? Этот город — это как твои дети. Что ты в них любишь? Да ругаешься, а все равно любишь. Так и здесь: ты родился, вырос, у тебя здесь друзья, много чего сделано, вся жизнь прошла. Как можно не любить? Всё хорошее, что было в жизни, связано с этим городом.

Общественная палата работает как самостоятельно, так и совместно с администрацией города и гордумой.

— Я многих глав знаю, с кем-то работал даже. Ребята добросовестные, очень хорошо реагируют на обращения палаты. Мы, конечно, не особо напрягаем, но если ко мне обращаются жители города по какому-то вопросу, то мы стараемся обязательно решить.

Отвечая на вопрос о том, почему нынешние главы администраций так сторонятся любых интервью, Чернышев признает, что новая волна городских руководителей отличается от старой. Он связывает это с изменением «окружающего бытия», ведь оно, как классики завещали, определяет сознание.

— В СССР были одни отношения. Сейчас, когда мы дали возможность человеку иметь собственность, заниматься собственным делом, — это уже другие отношения. У нас раньше было более коллективное мышление, мы жили коллективом — это было нормально и никто даже об этом не задумывался. А сейчас люди стали индивидуалами, и это, в принципе, хорошо. Но это изменило отношения между людьми, это надо понимать.

В пример Чернышев ставит те самые встречи-четырехугольники, такие уже не проводятся, и всё больше занимаются своим отдельным делом. Поэтому и круг общения становится уже.

— Есть три беды в Ростове, которые не удается решить: ливневки, Театральный спуск и аварийные дома в старом городе. Если бы вы могли по щелчку пальцев решить одну из них, то какую?

— И ливневки, и Театральный спуск — это в генплане города. И всё упирается в финансовые возможности реализации. Если бы, предположим, имели такие доходы, как в Москве, мы бы вопрос, по крайней мере по Театральному спуску, давно бы закрыли. Аварийное жилье — это наиболее актуально.

Общественная палата предлагала городу перенять московский опыт с аварийным жильем: сохранять фасад, а остальное отдавать бизнесу в аренду за 1 рубль в год, рассказывает Чернышев. Но аренда накладывает ряд очень серьезных ограничений по зданию, по сохранению исторически ценных фасадов. Чернышев считает, что их необходимо сохранять как культурное наследие.

— На таких условиях бизнес берет дома, но больших желающих я не вижу, по крайней мере. Почему? Потому что бизнес сегодня должен зарабатывать. А если для себя, если ты хочешь взять офис или еще что-то, тогда это будет интересно. Если его кому-то отдавать, то не совсем уже интересно: будет другая цена аренды. Всё зависит от того, богато общество или нет. Если есть возможности, можно заниматься привлечением.

Упомянул Чернышев и городской музей Ростова, который планируют развернуть на базе «дома с ангелами» на Московской.

— Там скрыто очень много проблем, которые надо будет решать, оказывается, что там частная собственность, что-то продавали, это было неизвестно, теперь вот вскрылось, и надо выкупать и так далее. Но я думаю, что овчинка стоит выделки. Там бюджетом много денег заложено, чуть ли не под два миллиарда, для того, чтобы сделать. Но зато это будет хорошая фишка в структуре города, которая будет привлекательна.

Чернышев считает, что старый город необходимо непременно сохранять: «Нельзя портить город».

— Я уверен, со временем будут деньги, приведут его в порядок потихонечку. Ростов будет идти только вперед и вперед, он назад никогда не пойдет.

— У меня таких заведений нет. Но бывает так, что надо с женой где-то когда-то перекусить. У меня вся семья занимается спортом — и дети, и внуки, и супруга. Супруга играет в большой теннис — я ей восхищаюсь, она горит желанием. Причем заядлая, два или три раза в неделю тренируется. И после того как поиграли: ну, поехали, пообедаем. Вот есть рядом с бывшим кинотеатром «Ростов» «Беллуччи» (одно из любимых заведений писателя Данила Корецкого. — Прим. ред.) — там хорошая кухня. Но я хочу сказать: традиционно весь бизнес любит на Чехова ходить в заведения. Все туда приезжают завтракать. Мы туда тоже заходили, но это не является постоянным местом. Очень интересное место, неплохая кухня, на Красноармейской — там тоже иногда обедаем.

— Виски бывает разный. Есть виски молодые, это выдержка от 7 до 10–12 лет. Есть среднего возраста — до 20. И есть виски, которые после 20. Вот самые лучшие виски, которые передают содержание напитка, это 18-летние. Старше — там уже идет более сильный букет. Виски, в отличие от, предположим, водки, легче пьются, можно пить не закусывая. Понятное дело, не стаканами, а по чуть-чуть — 40–50 грамм. Можно выпить, и тебе не обязательно будет занюхать или закусить. Виски — хороший антисептик, поэтому если чувствуете, что есть какое-то подозрение по самочувствию, можно выпить грамм 50. И сильно быстрее разлагается в крови, если, конечно, ты не один всю бутылку выпил. Если вечером немного выпить, то уже завтра будет нормальное самочувствие.

К виски Чернышева приобщил мэр шотландского Глазго во время одного из визитов.

— Шотландцы, конечно, не юмористы, но юмор понимают. Встречался как-то, говорю: «Слушай, мы сколько виски ни варим, а получается только водка». А мне отвечают: «А лицензия-то у вас есть?»