«Чем больше думаешь, тем меньше ходишь ногами»: интервью с ростовским волонтером поискового отряда «ЛизаАлерт»

В отряд «ЛизаАлерт» в Ростовской области в среднем заявляют о пропаже 70 человек в месяц. Из них примерно 40–50 человек волонтеры и полицейские находят живыми. Корреспондент 161.RU взял интервью у добровольца отряда «ЛизаАлерт» с позывным Маяк — Ильи Фурмана. Он ищет пропавших без вести уже три года. Волонтер рассказал, как проходят поиски маленьких детей, подростков и пенсионеров и как отряд сотрудничает с полицией.

— С чего обычно начинается поиск? Предположим, вам позвонила семья, рассказала о пропавшей бабушке.

— Заявку берет в работу информационный координатор, сокращенно — инфорг. Он ищет прозвонщика либо связывается сам, если все заняты, а заявка срочная. У обратившегося уточняют: где пропал человек, при каких обстоятельствах, собирают информацию про самого пропавшего.

«Чем больше думаешь, тем меньше ходишь ногами», — такая у нас поговорка есть. И в случае, если пропали пожилые люди с ментальными отклонениями, важно узнать, какие конкретно у них нарушения здоровья, что и кого они вспоминают — предыдущую работу, друзей и т. д.

Вся информация, которая добывается на поиске, складывается в информационную базу «ЛизаАлерт». Затем принимается решение о необходимости активного поиска. Если человек пропал давно, например, неделю назад, то в этом случае могут запускаться автономные группы, без штаба. Они нужны для проверки свидетельств, отсмотра камер. Группа репостов параллельно информирует население о пропаже человека.

Группа коротких прозвонов опрашивает больницы в районе пропажи и в районе возможного местонахождения. Если человек пропал недавно, то больницы обзваниваются каждые 2–4 часа.

— Как организован активный выезд?

— Если принимается решение об активном выезде, то проходит оповещение по внутренним чатам группы добровольцев «ЛизаАлерт». В сообщении указываются координаты штаба, время его работы. Готовые участвовать приезжают в штаб, где-либо старший, либо координатор выдает задачи и объясняет их старшим поисковых групп. Те собирают свою группу.

Эти группы получают задачу и необходимые данные по потерявшемуся. Возможно, ориентировки, если требуется оклейка. Далее они выполняют задачу, пишут трек [на карте в специальном приложении]. Трек — это линия на карте, которую прошла группа. Она может идти по квадрату или пройти улицу. Оперативный картограф положит трек на карту, а карта с треками будет лежать в заявке в базе.

Заявка будет открыта до тех пор, пока человек не найдется. А если потерявшийся мог воспользоваться общественным транспортом, то искать его активом нецелесообразно, потому что весь город накрыть невозможно. В этом случае нам помогают репосты, информирование населения, оклейка крупных остановок, вокзалов.

— Ты упомянул, что изначально спрашивают заявителя, помнит ли пропавший человек прошлые места работы, где он жил. Если, допустим, он жил и работал в другом регионе, то прозваниваются ли те места?

— Все зависит от пропавшего и его ментального состояния сейчас — вспоминает он или живет в том времени. В таких случаях мы стараемся закрывать транспортные узлы, накрываем город ориентировками, информируем охрану на вокзалах, отправляем автонома. Возможно, там будут находиться какое-то время наши добровольцы с расчетом на то, что человек пойдет на вокзал или куда-то поедет.

Но чаще всего человек находится внутри города. Если это ментальное отклонение, то он не понимает, что он сейчас в Ростове-на-Дону, а не, например, в Казани времен 80-х, когда он там жил, работал. Но все зависит от вводных.

Если мы понимаем, что человек уехал, тогда, безусловно, мы связываемся с коллегами из региона, в который отправился наш пропавший. Всю информацию мы добавляем в эту заявку. И, соответственно, там ребята тоже видят все наши наработки, весь опрос и т. д. Совместно с координатором принимается решение о дальнейших действиях, возможно, актив в другом регионе. Потерялся человек здесь, уехал, а актив там. Безусловно, такое возможно.

— Сколько обычно длится активный поиск с момента пропажи?

— Здесь нет как такового графика. Если есть ресурсы и есть потребность, то мы будем искать, пока не найдем на активе. Если у нас есть точная локализация, точный квадрат, который нам надо отрабатывать, мы будем это делать. Пусть он будет даже десять на десять километров в природной среде. В любом случае будет открыт штаб, мы будем писать нашим ребятам, распространять в местной прессе и в новостных пабликах информацию о том, что требуются добровольцы.

— Ты помнишь поиск, который именно в активе длился очень долго?

В Ростовской области из последнего — Белая Калитва (поиск там длился девять дней, в нем участвовало 240 человек, к мероприятию присоединились и многие компании, которые помогали транспортом, оборудованием и продовольствием. — Прим. ред.). Я тоже присутствовал на этом поиске: в течение четырех суток как старший на месте, потом меня подменяли. Шел беспрерывный поиск. У нас в первый же день было понимание, в какую сторону работать, так как была информация свидетелей и записи с камер.

Нам оставалось планомерно проходить тот участок. А поскольку потерявшемуся нужна была оперативная помощь, мобилизировали все ресурсы, даже привлекали добровольцев из других регионов.

— Уточняете ли вы про обращение в полицию у семьи? Это обязательное условие для начала поиска?

— Без заявления в полицию отряд «ЛизаАлерт» не работает, потому что это, в первую очередь, про безопасность поисковиков. Ведь возможны криминальные истории — поиск должников и т. д. Мы можем запуститься автономными задачами или даже активным штабом чуть раньше, чем получили подтверждение о том, что заявка в полиции, крайне редко — только на детских поисках. Но там чаще всего звонок на 112 все равно уже есть.

И дальше все действия согласовываются с полицией, чтобы не делать одну и ту же работу. Если у полиции есть вводные о том, что не следует распространять информацию в соцсетях, то ее слово самое веское. Пропавший может быть связан с криминалом или быть человеком с отклонениями, быть агрессивен в какой-то мере. В таком случае мы не будем подвергать риску ни граждан, ни поисковиков.

Если же это стандартный поиск, информационный координатор связывается с полицией, узнает, кто работает по заявке. Чаще всего они уже знакомы [информационный координатор и оперуполномоченный], потому что несколько поисков уже провели вместе.

— Как взаимодействовать, не мешая друг другу?

— Мы сообщаем оперуполномоченному, что выезжаем штабом и будем искать на месте. Также мы звоним на 112 в ЦУК [управление кризисными ситуациями], оповещаем местные органы о том, что здесь будет проходить активный поиск.

Если это работа по железной дороге, безусловно, мы информируем линейное отделение внутренних дел о том, что поисковики в жилетах с фонариками будут ходить рядом с железной дорогой. Или, как было в случае с Донецком в Ростовской области, мы работали около границы, поэтому оповещали о своих планах и погранслужбу.

Самая продуктивная модель взаимодействия — когда мы становимся одним штабом с оперативниками, которые вместе с нами либо выходят на задачи, либо занимаются своей частью работы, например, изучают записи камер «Безопасный город». К ним у добровольцев просто нет доступа. Или же их задача запросить биллинг телефона, с какой вышкой сотовой связи он бился, если это природная среда, чтобы локализовать место поиска потерявшегося.

— Почему чаще всего координатор не делится с обычными волонтерами подробной информацией о без вести пропавших? Например, что предшествовало пропаже человека? Где видели его в последний раз?

— Мы очень бережем тайну личной жизни потерявшегося. Сейчас мы приехали, ищем и вернем его, если все пойдет хорошо. А дальше человеку и семье еще жить. Если у пропавшего проблемы со здоровьем, через этот информационный шум все местные узнают, что потерялся человек с диагнозом. Семье будет некомфортно. Для успешного результата каждого поиска нам очень важно выстраивать доверительные отношения с заявителями для получения максимального количества информации, которая может помочь в ходе поиска.

— Ты упоминал про локализацию поиска. Допустим, вы примерно знаете, где эта бабушка ходила. Насколько вы будете широко эту зону исследовать? Как эти квадраты выстраиваются для поиска?

— Все очень сильно зависит от конкретного случая. Если мы понимаем, что бабушка ходила в этом направлении, это не значит, что мы отсекаем все остальные. Это значит, что они будут отрабатываться не в приоритете или же отрабатываться другими методами. То есть не проходом ногами, а через камеры, свидетельства.

А дальше все зависит от самой заявки, от природной среды. Сама зона может быть ограничена природными особенностями, рельефом, рекой, природными ловушками: болотами, скалами. Это нам очертит примерную зону поиска. До каких пор расширяться? Пока не станет ясно, что человека в этом квадрате нет.

Если у нас есть основания полагать, что человек мог уйти дальше, даже за зону, где обычно ходит, гуляет, безусловно, мы будем работать от места пропажи, тщательно проходя, прокрикивая природную зону. А дальше — техника, внедорожники, квадроциклы. Вот здесь, конечно, нам требуется помощь, мы привлекаем местных с техникой.

— В чем разница в поиске «бегунков» (подростков) и пожилых бабушек и дедушек?

— Даже две разные бабушки — два разных поиска в любом случае. И стратегия мероприятий будет строиться исходя из вводных по заявке.

Сначала про бабушек и дедушек. Нужно определить место пропажи: природная среда или город. Если это СНТ, деревенька или смешанная среда, там меньше шансов уехать куда-то на машине, соответственно, там будет больше задач на прохождение квадратов, на прокрикивание квадратов пешими группами.

Если это город, бабушка могла воспользоваться общественным транспортом, значит, это транспортные узлы, оклейка остановок, проверка камер, соцсети. Больше делаем упор на то, чтобы к нам поступали свидетельства.

Если это подросток, здесь вообще нужно работать крайне аккуратно. Для этих поисков привлекаются федеральные координаторы, которые имеют большой опыт в отработке таких заявок, и уже они будут координировать нашу работу на месте.

В этом случае крайне редко мы работаем на оповещение населения. Все потому, что если это подросток, сознательно ушедший из дома, то он сейчас находится в более-менее знакомом ему районе. Если мы начнем работать неаккуратно и искать с фонарями в ярко-оранжевой одежде или в соцсетях, публикуя ориентировки, подросток может среагировать не так, как нам нужно, повести себя небезопасно.

— Что касается маленьких детей, если ребенку 5-6 лет, как в таком случае поступать?

— В этом случае важна скорость. Она везде важна, но здесь еще важнее, потому что маленький человек в городе не сможет себя обеспечить и защитить.

Точно так же привлекаются федеральные координаторы, при необходимости мы выезжаем на место. Здесь уже мы можем и в оранжевом ходить. Группы получают инструкции более подробные. Так, мы к потерявшемуся не подходим, если на то нет веской причины. Либо, если ребенок возраста 8–10 лет, может подойти к нему только девушка. Мы не хватаем его, а просто сообщаем в штаб. А штаб уже просит либо родителей, либо полицию приехать на место и сопроводить ребенка до безопасного места.

— Почему поиски людей среднего возраста (30–50 лет) чаще всего остаются без активных выездов и по ним просто распространяют ориентировки? Потому что человек более-менее сознательный?

— Сознательный, да. Может воспользоваться общественным транспортом, может оказаться в любой точке города или за его пределами. Здесь больше инфопоиск работает, конечно. Если действие происходит в природе и мы точно знаем, что потерявшийся ушел в том направлении, мы работаем ногами. Если это город, то его ногами не обойдешь и не заглянешь в каждый подъезд.

— А может ли это быть связано с тем, что взрослые люди могут специально «теряться», условно, муж захотел уйти от жены, поэтому вы не особо включаетесь в этот процесс?

— Нет, таких выводов мы не делаем заранее. Мы в любом случае пытаемся найти человека, связаться с ним. Если он дальше говорит «не надо меня искать», мы просим этого человека прийти в полицию, потому что там уже есть заявление о пропаже, человека ищут.

— Почему, на твой взгляд, некоторые поиски становятся общественно значимыми? Как, например, та же бабушка из Белой Калитвы, столько людей было привлечено. А какие-то случаи сопровождаются двумя-тремя днями поиска.

— Сложный вопрос. Много факторов может быть. Есть населенные пункты, в которых нет развитой системы СМИ или какой-то общественной работы. В этом случае там только сарафанное радио работает. И желающие прийти на поиск могут узнать о нем только от соседа.

Вообще в Калитве нам очень помогали и местные власти, и местные СМИ, и службы. Вся Белая Калитва очень быстро узнала о пропаже бабушки. И поэтому, в том числе местных добровольцев, людей неподготовленных, не знающих еще вчера об отряде, было довольно много.

— Допустим, идет активный поиск несколько дней, он заканчивается, выезжают автономы на какие-то задачи. Как долго они будут продолжать выезжать, если поиск не заканчивается и человека не находят?

— Если есть новая вводная, по которой мы можем прийти и найти человека, будь он погибший или живой, мы пойдем. Это может быть спустя месяц, может быть спустя полгода, год или два. Страшнее просто неизвестность, важно найти. Поэтому может быть организован и активный выезд, и могут привлекаться автономы для отработки каких-то задач.

Но автономы — это чаще всего проверка свидетельства, проверка камер. Актив — когда идет активный поиск, когда требуется обследовать большую территорию. По важности задач разницы нет, актив и автономный поиск одинаково эффективны.

— А какой процент из поступающих заявок доходит в итоге до активного поиска либо хотя бы до автономов?

— Наверное, один из десяти.

— Как удается совмещать поиски с работой? Все мы живем обычную жизнь, как у вас это устроено?

— Тут больше повезло индивидуальным предпринимателям, бизнесменам, у которых свой бизнес и они могут выделить время. Наверное, большинство поисковиков по белому графику работают — с девяти до шести. Поэтому ищем в свободное время: вечерами-ночами, в выходные выезжаем. Некоторые добровольцы приезжают днем, если на это есть время.

— История в Белой Калитве, ты говорил, что четыре дня там был.

— Так совпало, у меня был отпуск, я был в штабе круглосуточно. Ребята приезжали из Ростова на вечер, на ночь.

— Какое оборудование используется для поиска?

— Если поиск в городской среде, чаще всего используют только фонари, ориентировки и скотч. Если это природная, нужна еще связь — берем рации и узел связи. Узел связи — это буквально удочка, и на нее растягивается антенна, чемоданчик вставляется в прикуриватель. И еще у меня есть штабная рация, которая довольно далеко бьет.

Еще носим эвакуационный комплект. У нас есть красный рюкзачок, в котором лежат пледы, спасодеяла фольгированные для того, чтобы, если мы нашли в природной среде человека, терпящего бедствие, мы смогли его отогреть очень быстро. При необходимости там же носилки, если требуется откуда-то вынести человека.

Есть еще штабная машина, которая выезжает, и в ней, конечно, удобнее и планировать, и выдавать задачи, и выдавать оборудование, и греться в холодное время года.

Есть также беспилотные летательные аппараты — это квадрокоптеры с камерами. Коптеры снимают примерно так же, как если бы человек обходил квадрат. Специальная программа, написанная для такого рода задач, размечает точки фотографирования, настраивает перекрытия со снимков, чтобы не пропустить ни одного миллиметра. Через нейросеть эти снимки прогоняются на предмет обнаружения артефакта или пропавшего, за ней снимки повторно проверяют волонтеры.

Еще есть коптер с тепловизором, который просто по теплу может обнаружить живого человека в природной среде. Беспилотные летательные аппараты не всегда и не часто, но запускаются, это согласовывается с оперативниками.

— Могут ли к поискам присоединяться неотрядные люди? Как они могут узнать об активном поиске?

— Неотрядные люди могут, если это активный поиск. Мы распространяем информацию в местных СМИ, если понимаем, что не хватает своих ресурсов и нужны люди на проход до какой-то задачи во главе с нашим опытным поисковиком.

Если вы хотите участвовать в поисках, то вы можете позвонить на горячую линию и просто сказать об этом там. И дальше уже свяжемся, проинструктируем, как вступить в отряд, как получать информацию о выездах.

— А что вы делаете, если родственник пропавшего без вести хочет присоединиться к поиску? Это разрешено?

— Тут чуть сложнее, потому что нам важно, чтобы хоть кто-то оставался дома на случай, если пропавший вернется сам. Многое зависит от заявки, от вводных, от того, в каком состоянии находится родственник, насколько он готов идти со старшим поисковой группой во главе.

Для неподготовленного человека может выглядеть странным то, что мы ходим по квадрату, так называемыми «галсами», петлями, обследуя каждую точку этого участка. И мы не выходим за рамки этого квадрата, потому что там уже либо другая задача, либо задачи нет, либо эта задача будет выполнена другой группой, соседней «лисой» (лиса — это пешая группа добровольцев. — Прим. ред.). Это понимают волонтеры, которые уже несколько задач прошли в отряде. Родственники не всегда это понимают.

— Какие действия нельзя предпринимать категорически, если ты первый нашел пропавшего?

— Важнее всего не навредить и не сделать хуже. Если человек найден живым, группа обеспечивает человеку минимальное удобство «здесь и сейчас» и принимает решение о том, выходит ли группа с ним самостоятельно, либо требуется эвакуация.

Эту информацию передают в штаб. В случае эвакуации берется эвакуационный комплект с носилками и отправляется группа. В большинстве своем она состоит из мальчиков, которые смогут вытащить и пронести на каком-то расстоянии пропавшего. Затем сообщаем по 112 в скорую об эвакуации. Скорую навигируют в ближайшую точку, и к ней доставляется пострадавший.

Если у пострадавшего есть показания, при которых мы не можем его транспортировать, мы без врачей не можем какие-то действия предпринимать. Мы обеспечиваем минимальный комфорт и ждем скорую.

— А если погибшего найдут?

— Точно так же сообщается информация в штаб. Он связывается с оперативниками, вместе с ними приходим на место. Они проводят все следственные действия и сообщают в соответствующие службы.

— А почему вы используете позывные в отряде? С чем это связано?

— Во-первых, имена повторяются. У каждой группы есть свой номер. Группа поисковая пешая — это «лиса», может быть «лиса 1», «лиса 2» и т. д. Если тебе нужно, чтобы человек из группы прибыл на эвакуацию, ты вызываешь конкретного волонтера. И этого человека, конечно, удобнее называть по позывному, который будет уникален на этих поисковых работах.

— Почему группа называется «лиса»?

— «Заря» — это штаб, «лиса» — это пешая группа. Это игра была такая в СССР, где радиолюбители искали маячки в природной среде. И там как раз были «лиса» и «заря». Оттуда, собственно, радиолюбители перекочевали потихонечку в отряд.

Алгоритмы отрядные одинаковые: отработка задач, инструкции одинаковые, требования к добровольцам одинаковые, позывные. И в этом случае даже люди из других регионов могут принимать участие, и нам не нужно очень долго им объяснять вводные.