Елочка горела буквально, пока шло ограбление века. Как встречали Новый год в старом Ростове?

Нынешний Новый год — забавное смешение сразу двух эпох в жизни России: дореволюционной и советской. Причем даже этот канон установился далеко не сразу. Дата переворота календаря гуляла. То в марте год менялся, то в сентябре. Только Петр I установил окончательно, что это происходит в ночь с 31 декабря на 1 января.

Или тот же факт, что в XIX веке главный день в конце года для жителей империи — Рождество. Оно тогда отмечалось в конце декабря и праздновалось крайне широко. Например, к нему приурочивали елки. Так тогда называли встречи для детей и взрослых — условно, современные новогодние утренники.

О том, как в дореволюционные времена в Ростове отмечали Новый год, редакция 161.RU попросила рассказать краеведа Геннадия Крольмана.

Переход в январь праздновали в основном жители городов — и это взрослый праздник. Балы, маскарады, танцы и представления. В «Марсе» (ныне здание филармонии) гуляли до четырех часов утра. Интерьеры «волшебно-феерические, в убранстве живыми цветами, зеленью, с грандиозной иллюминацией», «специальная кулинарная выставка иностранной и местной провизии», живые картины и грандиозное веселье.

Вроде и похоже на наше время — но отжигали, кажется, повеселее. Чего стоят только названия костюмов мужчин и женщин одного из балов в клубе приказчиков. «Ростовская фортуна», «Угольный голод», «Заря будущего», «Заседание о ростовском университете», «Капитал», «Железнодорожный прогресс». Жаль, не осталось фотографий, чтобы представить, как это смотрелось.

Возвращаясь к традициям: елка. Казалось бы, непременный атрибут как минимум со времен СССР, ее любили всегда. А вот и нет! При Сталине ее пытались отменить, называли буржуазным предрассудком. До революции тоже, кстати, этим занимались в Первую мировую, но под другим флагом: что это вражеские традиции и негоже русским повторять за немцами.

Традицию украшать здания и заведения хвойными для праздничной атмосферы закладывал Петр I, но с его смертью о ней забыли. Заново елки возродились к середине XIX века — сначала у богачей и элиты, затем у среднего класса. У нас есть крутое описание самой первой елки в Нахичевани аж из 1863 года. Возможно, что и праздника, и самого дерева одновременно.

Ту елку устроил Эдуард Виссор, штатный смотритель уездного училища. В столовой поставили ярко освещенную елку, украсили ее золочеными орехами, гирляндами, свечами и пряниками. Детям раздали фрукты, конфеты, а затем начались танцы аж до 11 часов вечера.

Обратите внимание: на дерево ставили свечи. Из-за этого словосочетание «Елочка, гори!» иногда обретало буквальный смысл.

Описаний детских елок с дореволюционных времен осталось много. Например, платный праздник в коммерческом клубе, где учащиеся разыграли комедию «Маленькая неприятность» — вышли в костюмах Божьей Коровки, Сверчка, Кузнечика, Жука, Улитки и Жабы. Затем синематограф, дивертисмент — шествие детей и детские игры с учителями.

Елки спокойно делали даже в здании администрации. В начале 1893 года администрация устроила празднество для тысячи детей городских начальных училищ. Детвора исполняла песни, басни, сценки в громадном зале перед елкой, самый верх которой украшал светящийся дед. Городской голова (мэр) Хмельницкий пожелал детям хорошо учиться, слушаться наставников и повеселиться вволю.

Благотворительные елки тоже проходили. Одну такую устроил 5 января 1913 года наш женский клуб. Правда, они не рассчитали количество желающих. В том празднике в двух группах поучаствовало около 1200 детей бедняков. Почти семь часов подряд играл оркестр из городовых, то есть полицейских, а каждому ребенку что-то да подарили: игрушки, обувь, материю на платье, сладости.

И кстати, о подарках. Дети до революции в целом знали, кто приносит им подарки. Дед Мороз участия в этом практически не принимал.

Он изначально вообще куда более мрачным выглядел. Хозяин зимы, воевода Мороз, Мороз Иванович. Только к началу ХХ века его образ сконструировали похожим на нынешний. Он мог уже и елку принести, и украшения, и что-нибудь в своем мешке.

Среди моих любимых объявлений про новогодние подарки — объявление ростовского магазина Чертова. Цитирую: «Рекомендую, как лучший подарок для детей, инструменты, дерево, рисунки для выпиливания ажурной работы, КОНЬКИ И ШВЕЙНЫЕ МАШИНЫ». Именно так он и написал в своей рекламе — заглавными буквами.

Детям дарили игрушки, кукол, книги. Среди традиционных историй начала ХХ века — повесить подарки и что-нибудь вкусненькое на елку, а детям разрешить ее буквально раздербанить.

Взрослые тоже что-нибудь приносили друг другу. Впрочем, одна из ростовских газет отзывалась так: «Можно не желать жене нового платья к празднику, можно обойтись без кондитерских деликатесов, но как обойтись без окорока, без масла, без гуся, говядины, вина, куличей и тому подобной живности?»

Уровень еды на столах сильно зависел от достатка людей. Бедняки выпивали и развлекались в трактирах, более состоятельные граждане отмечали дома, в клубах и ресторанах. Так, на одной из встреч Нового года в коммерческом клубе подавали ужин из трех блюд с шампанским за два рубля — грубо, две тысячи современных рублей.

За такую же сумму можно было повеселиться в гостинице «Большая Московская». Правда, с ужином аж из четырех блюд. В «Марсе» ужин на встречу нового 1914 года стоил три рубля и состоял из четырех блюд. Среди них шли форель невская по-гатчински, каплуны, рябчики и куропатки, «Консоме Помари де воляй» или «Борщок о вине Мадера» и другие, чьи названия уже и не выговорить.

В ресторане гостиницы «Бристоль» гостям предлагали кофе и шампанское, а в меню значились «стерлядь паровая, гулье жаркое, фазаны и рябчики, сладкое, парфе, ананас, птифур».

Всё это накладывалось на обязательную для того времени историю — визиты. Посещали всех: друзей, знакомых, начальников — и если человек не удостаивал своим визитом, то это запоминали.

Те, кто оставался дома, тоже пировали, если позволяли финансы. Купец Иван Келле-Шагинов в своих воспоминаниях рассказывал, как к столам подавали отварную осетрину или индейку, пудинги, желе, рисовый плов с кишмишем и миндалем, фрукты. Пили, по его словам, знатно: вначале водку, затем вино, в том числе донское — цимлянское и раздорское. Пиво и квас считались вульгарными и на почтенных вечерах не полагались. У богачей обязательно играл оркестр.

Еще эпичнее воспоминания Григория Шилтяна. Салаты с креветками и курицей, донская и волжская копченая рыба, рыба с майонезом, соленые арбузы и моченые яблоки, икра в больших серебряных вазах, спаржа и артишоки, шашлык для небольшой группы гурманов, водка и коньяк чередовались и текли рекой.

Богатые люди и те, кто ходил на праздники в клубы и рестораны, гуляли так много, что ростовские газеты даже пытались их пристыдить, говоря, что «брюхо Ростова» празднует как-то чересчур громко, забыв о «руках» и «голове».

Впрочем, брюхо Ростова устраивало большое количество благотворительных вечеров и представлений. Доход от них шел на разные нужды, но в основном на бедняков. Таких историй происходило на порядки больше, чем в наши дни.

Про один из таких вечеров вспоминал Иосиф Прут, советский писатель и сценарист. Однажды он приехал с дедушкой, богатым купцом, на один предновогодний вечер в коммерческий клуб, где в зале собирали деньги на детей без средств, мечтавших учиться в местных гимназиях и училищах.

Когда жена градоначальника предложила Иосифу на этом вечере купить розу за пожертвование, он вытащил из кармана сотню рублей и дал ей. Она даже зарделась. Это практически два года обучения в Петровском реальном училище.

Дед Прута за такую же розу долго мялся и положил всего пять рублей, ответив на удивленное возмущение так: «А ведь всё очень просто: у нашего внука — дед богатый, а мы — круглая сирота».

Бывало, конечно, разное. Советская писательница Вера Панова вспоминала, что Новый 1920 год пришел к ее семье с сыпным тифом у мамы и испанкой у самой Веры Федоровны. Без елки, нового платья и подарков. Но остановившиеся на дворе красноармейцы подарили девочке несколько стопок превосходной писчей бумаги, обрадовав ее на долгое время.

Гражданская война поломала тогда привычный ход времени для многих людей. Тот же Шилтян писал про праздники той поры как о символе спокойной и безмятежной жизни, «какую уже вряд ли кто сможет познать». Но пока одни горевали, другие использовали возможности на все сто: знаменитое ограбление века случилось в Ростове как раз в Рождество 1918 года.

Причем пропажу безумного количества денег работники Общества взаимного кредита заметили только через три дня, когда вышли на работу после праздников. Да, праздновать умели!