Граница. Как усыхает крупнейший лес на краю Ростовской области, а сёла вокруг превращаются в «крах, мрак и жесть»

Полтора века назад на границе между землями донских и кубанских казаков родился амбициозный проект по созданию гигантского леса — Атаманского лесничества. Так возник крупнейший из лесов в Ростовской области, ныне известный как Александровский лес. Десятилетиями массив разрастался, притягивая людей в соседние селения, но теперь его история плавно подходит к концу: нет ни рабочих рук, ни воды, да и, по всей видимости, желания им заниматься.

Специальный корреспондент 161.RU Григорий Ермаков в проекте «Граница» съездил в Александровку и Александровский лес, чтобы узнать, какую роль раньше играл лес в жизни местных жителей и что осталось от былой казачьей славы.

Берег Мокрой Чумбурки, поселок Ленинский Лесхоз в черте Александровского леса. Чуть больше 70 километров от Ростова, до границы с Краснодарским краем — около 7 километров. 21 мая.

Маловодная весна. Воды Чумбурки не дотягиваются даже до опор простеньких деревянных причалов, тянущихся по берегу. Послеполуденная истома тянется над лесом, где-то из зеленых кучерей (или кудрей, тут как вам нравится) леса торчат белые и черные кости-ветви иссохших деревьев. Но лес стоит. Он просто слишком велик, чтобы упасть: ему 140 лет, и он видел всё. Родился при казачьей власти, расцвел при советской и потихоньку загибается при нынешней — становится сухим и ненужным.

Я смотрю на лес за Мокрой Чумбуркой и вспоминаю двор брошенного больничного комплекса в соседней Александровке: выбитые окна, заколоченные двери, трещины крадутся по вековому кирпичу, провожая бывшую хирургию в последний путь. Больница тоже на берегу Чумбурки — правда, там речки не видно вовсе, только поросшая пойма.

Климат меняется. Меняются и границы государств, перемещаются народы и языки. Но это движение оставляет следы — как русло иссохшей реки, как вдруг забравшийся в русскую речь диалектизм, как опустевшая усадьба создателя Александровского леса, простоявшая столько же, сколько и лес.

Эти следы — проторенные тропы в чаще истории. Это рискованные эксперименты по созданию леса в голой степи, грандиозные рывки по преобразованию природы, это людские жизни, положенные на веру в то, что родная земля не оставит голодным — ни тебя, ни детей.

Это вымученное знание, и мало того что плоды его горьки, так они еще и порастают бурьяном.

Беседка из профнастила за «Магнитом» на центральной улице Александровки. Мужики рубятся в домино — костяшки с грохотом рушатся на стол, идет громкий разговор, перебивающийся то хриплым смехом, то матом. Дядьки одеты простенько, по-рабочему, пускай, судя по сединам, там уже не до трудовых подвигов. Стоит приблизиться и представиться, как они тут же начинают трепаться похлеще бабулек, поболтать им в радость.

Больше всего энтузиазма проявляет мужичок, будто бы только вылетевший из игры.

— Что тут у нас интересного? Да всё! Это чудо-деревня, это маленький Чикаго, я отвечаю!

— А что, бандитов много? — спрашиваю.

— Да епты! Бандюг на бандюге, [блин], бандюгом погоняет.

— Чем промышляют?

— Чим? Да хто чiм, [так-то], это цыганский поселок! Цыган тут — да епты. Лет через пять захочешь написать статью, приедешь — будешь у них спрашивать, не у нас.

Мужчина не хочет общаться под своим именем, товарищи в шутку предлагают прозвать его Петро. Тот отмахивается, говорит: «Евгений».

— У нас тут все фермеры. Раньше было два колхоза здоровенных, зерном занимались. Чего тут только у нас не было, а ну, помогайте, давайте по пальцам: и дом быта, и пекарня, и сельхозтехника, и электросетевое, и дорожное предприятия, и кирпичный завод, и киносеть, и торговля — всё было! — гремит Евгений. — Газа нету, трубы протянули, но что-то встало — говорят, года через два всё будет. И с водой проблемы: нам Краснодарский край поставляет, а в прошлом году воды полгода не было. Как пошли пожары, так чуть вся деревня не выгорела.

Гремят костяшки, по столу катается мятая пластиковая полуторалитровая бутылка — судя по энтузиазму, внутри не вода. Завожу разговор о местных властях: как дела, помогает ли администрация?

Компания замолкает на десяток секунд, а потом разрываются смехом: «Гроши в карман берут», «Шо делают? [Ничегошеньки] не делают». Что-то в деревне делается только за счет фермеров, но фермеры они условные — от силы по сто гектаров на хозяйство.

— Москва их прижучит и сделают агрокомплекс — [конец] им будет [блин], — делится опасениями Евгений. Фермерство в Александровке идет тяжело, впрочем, как и во всей Ростовской области.

Как и я, вы, вероятно, обратили внимание на языковые привычки жителей Александровки. Этому есть некоторое объяснение, оно скрывается в хрониках поселка.

Александровка всего на девять лет старше Ростова-на-Дону: поселок основали в 1740 году. Примечательная деталь: перепись 1926 года показала, что 95,5% проживающих здесь людей называли себя украинцами. А перепись 2002 года указала, что по национальному составу русских здесь 87%.

Обсуждаем этот вопрос с Сергеем, коренным жителем Александровки. Высокий пожилой мужчина с внимательными глазами одет в синюю тельняшку, у калитки своего дома, в тени под деревом, он кого-то ждет. Задаю вопрос про язык.

— Тю, язык у нас обыкновенный, обыкновенная малоросская балачка. Это ты услышишь — ты не поймешь, то ли со Львова человек, то ли русский, то ли казак. Это вот такое всё тут везде: я как-то поехал, мне еще лет тридцать было, в Воронеж. Думаю, всё, вау, Россия, кацапы, лапотная Русь. Приехали ночью, надо где-то переночевать — везли там запчасти с ЗИЛа. Хочется поночевать где-то, а не так, в кабине. Стучимся куда попало и тут слышим: «Шо вам, хлопцы, надо?» И у меня чувство такое было, будто я не в Русь приехал, а тут, в селе, дорогу просто перешел, — вспоминает Сергей.

Он ничего примечательного в этом не видит, а Дмитрию, переехавшему в Александровку из Донбасса пять лет назад, наоборот, пришлось привыкать. «Я вообще в шоке был», — признаётся Дмитрий.

— Смесь такая необычная. Вот у нас в Донецке, когда я украинскому учился, нас учили «помыть полы» это и будет «помыть полы». А тут говорят «побанить» — ну говор такой, кубанский. Но и оно по всей Украине так — суржик, одним словом. Я когда еще в армии служил, помню, история была. Подходит ко мне пацанчик, говорит: «Маєш тютюн?» Ну сигареты просит. А потом «буде шваблыки»? А у них-то, оказывается, принято, что это спички — а оно-то по-украински, как меня учили, спички — это «сирники», — Дмитрий отмахивается. — Да что там говорить? В том же Киеве, а я там был, все на русском разговаривают.

Дмитрий был в донецком ополчении еще на заре его возникновения. Застал командование Игоря Стрелкова (в 2024 году приговорен к четырем годам колонии за экстремистские сообщения), видел Павла Губарева (создатель «Народного ополчения Донбасса», выступал с пикетом во время задержания Стрелкова). Из ополчения Дмитрий ушел после гибели генерал-майора Александра Захарченко — он погиб во время взрыва в кафе в 2018 году, заказчиком убийства называли власти Украины, но были и альтернативные версии.

— Батю убрали, и всё, ребята разошлись, разбежались. Там потом пришел Дмитрий Трапезников, и основной костяк потихоньку рассосался. Пацаны разбежались, потому что уже доверия не было — не знаю почему, — признаётся Дмитрий.

Сейчас он работает санитаром в местной больнице. Больница в Александровке крайне примечательная — большая часть корпусов лежит в руинах. Их можно назвать главным памятником минувшего благополучия.

Своего пика развития Александровка достигла к 1915 году — здесь проживали 9 тысяч человек, по данным на 2021 год, здесь проживают 4,6 тысячи человек. С 1932 года Александровский район был самостоятельной административной единицей, независимой от Азовского района. Самодостаточность района обеспечивалась в том числе вышеупомянутой больницей, мы насчитали три развалившихся корпуса разных лет постройки, как дореволюционных, так и советских.

— Там были все врачи, буквально все, которые только можно, — рассказывал нам Сергей. — Два хирурга, гинекология, свой роддом, лор-шмор и всё прочее. А теперь ничего нет — приезжают раз в неделю из районки (Центральная районная больница. — Прим. ред.) специалисты, а то и реже. Ну что это такое? Старики и дети болеют здесь ежедневно.

Сергей отмечает: было две кареты скорой, а осталась одна, да и та теперь переназначена под весь район. «Здесь болеть невозможно, а в районке — вообще мрак». Сергей бывал в ЦРБ, но остался недоволен пренебрежительным отношением врачей.

Санитар Дмитрий, напротив, считает, что врачей в больнице хватает, но соглашается, что раньше комплекс был гораздо более серьезных масштабов. Чего уж говорить: когда-то в больнице работали около 600 человек. А теперь все медицинские мощности перенесли.

— Всё ушло в Азов, наверное. Куда-то туда, дальше. Потому что деревня уже засыхает, — резюмирует Дмитрий.

В 1962 году Александровский район упразднили, он стал частью Азовского района.

Деревня засыхает не только фигурально, но и буквально. С кем мы только не говорили в поселке, так от всех слышали жалобы на прошлогоднее бедствие с водой: ее острую нехватку. Александровка пускай и стоит на берегу Мокрой Чумбурки, но в засушливые годы она толком не дает воды — увидев ее пойму в черте поселка, мы сначала подумали, что это обычное поле.

Пожары в условиях нехватки воды — настоящее бедствие. В середине прошлого сентября областное МЧС неоднократно сообщало о пожарах в поселке и вокруг него.

— Если бы не фермеры, то вообще беда, — говорит Дмитрий. — Старики погорели, детишки погорели — сухая трава, ветер по ней пламя разгоняет запросто.

Пожарные в поселке есть, но и те, по словам Дмитрия, «за голову хватались» — только куда-то приехали, потушили, а оно пылает уже на новом участке. Фермеры помогали с подвозом воды, тракторами вспахивали землю, отсекая пожары.

Есть у фермерских трудов и обратная сторона. Сергей, некогда проработавший в колхозе инженером, заведовавший всей водой на участке, говорит: «Про беды с водой — это вранье всё».

— Нас питает труба из Краснодарского края. И я знаю, что на этом водопроводе масса нелегальных врезок — фермеры вытягивают воду и поливают всё. А то, что воду отключили в прошлом году, так это за долги. На Кубани нам перекрыли кран, говорят, всё, пока не заплатите, никакой воды не будет. Говорили, будто кто-то украл деньги, которые пошли в оплату, — вспоминает Сергей. — А когда летом воды нет, это всё, это крах, это мрак, это жесть.

Вот такой замкнутый круг получается: фермеры тянут воду для полива хозяйств, появляется долг за поселком, отключают воду поселку, наступают пожары, и фермеры отдают не то чтобы совсем свою воду для помощи Александровке.

Сергей для себя решение нашел: пробурил скважину, берет оттуда водицу помаленьку. Да только плохая она, ни на что не годится, кроме как на полив огорода.

Словом, в Александровке фермеров разом и ругают, и благодарят, и уважают их труд: все в поселке в курсе, как тяжело сейчас вести такое дело. Дмитрий говорит, что в большинстве случаев фермерское хозяйство не приносит толком никакой выгоды — люди просто выкручиваются, как могут. А как отмечает Сергей, фермеры живут неплохо, да только так же, как и все, очень тяжело работают. На какие-то серьезные инвестиции из области и открытие новых предприятий в поселке особо не рассчитывают.

— Отношение городских к деревне — это вообще. Там считают, что здесь людям зарплаты не нужны. «Ну а что вам, деревня же? И кабанчик, и курочка свои есть». Ребята, да вся курочка-кабанчик кончились в 90-е — это же всё требует больших денег, это всё дороже, чем вон в «Пятерочку» сходить и заморозку какую-то взять. «Вы же деревенские, у вас всё есть, зачем вам деньги?» — горько усмехается Сергей.

По факту только одна вещь вызывает у того же старожила Сергея гордость за родное село.

— Единственное, что у нас достойное, — это земля, земля, с которой можно еще что-то получить, — говорит Сергей.

Александровка, по словам местных жителей, толком-то никак и не связана с Александровским лесом ныне. Дмитрий отмечал, что школьников иногда вывозят в лес на прогулки и занятия, но это не то чтобы частое событие. А, судя по словам Сергея, от Александровки деревне достаются только беды.

— Да есть там и лоси, и косули, и олени всякие. Сейчас, говорят, развелось там много шакалов да волков — и вот по краям деревни уже воют. Кур закрывают капитально на ночь, на замки. Медведей, слава Богу, нет, — рассуждает Сергей.

Да и олени, которые умудряются выбраться из леса, подъедают фермерские поля — сейчас те, кто могут себе это позволить, оснащают землю электро-пастухами — изгородью под током.

— Все фермеры здесь! — говорил мне игрок в домино Евгений. — Мы к лесу никакого дела не имеем. Там своя банда, свои жулики, [нафиг], вся эта [история] — як везде. Туда всё начальство приезжает, отдыхает. Блатное место!

— Да там как Ватикан! — смеется другой житель «Маленького Чикаго».

Но, как мне представляется, пускай, вероятно, и напрасно, всё же есть более серьезная связь между Александровкой и Александровским лесом. Пиковые годы развития поселка пришлись на время создания леса — конец 19-го века.

Лес разбивали не для баловства, это был серьезный и спорный инвестпроект: Войско Донское испытывало острый дефицит леса, необходимого для промышленности и сельского хозяйства по всей области, но высадка массива в 5,2 тысячи гектаров в безжалостной голой степи казалась почти невозможной.

Более ста лет назад казачество сделало рискованную ставку. Сыграла ли она в долгой перспективе?

От Александровки до Александровского леса — смешные семь километров. Судя по картам, есть две дороги, по обе стороны Мокрой Чумбурки — ехать либо через Христичево, либо через Красную Поляну. Мы проехали мимо съезда к Красной Поляне, потому что съезд показалась нам убитым — возможно, зря, поскольку через Христичево дорога тоже далеко не сахар.

Водитель скрипел зубами, машину трясло. Ладно бы была проселочная дорога без покрытия — мы бы это пережили, но ехать пришлось по обломкам асфальта, заставшего перестроечные времена. Сказать, что было неприятно, — ничего не сказать.

Христичево — крохотный уютный хуторок, утопающий в зелени. Ухоженный сельмаг соседствует с руинами избушек-мазанок. Особо бросается в глаза большой размер жилых участков — тут землей под свои дома пользуются с размахом, как на Кубани.

От Христичево до леса — километра четыре. Проселочная дорога (тоже неприятно, но уже лучше) тянется между двух полей: те, что раскинулись ближе к лесу, огорожены высоким металлическим забором. Вдоль него тянутся старые деревянные столбы, которые когда-то снабжали энергией поселок внутри леса.

Доезжаем до леса — зрелище и правда фантастическое. Зеленая стена, тянущаяся почти до горизонта на юг, обескураживает после многочасовых поездок по раздольной степи. Прямой дороги нет, заезжаем через хутор Цыганки (когда-то там жило аж 22 человека!) и от него уже поворачиваем в лес.

Проселочная дорога лучше убитого асфальта — в этом мы убедились. Но есть один нюанс: такая дорога ой как хорошо держит влагу. А в тени лесного массива дождевая влага дни напролет не просыхает.

Преодолев с пару десятков метров по грязи, тормозим, водитель говорит «баста», дальше он не поедет, его Accent попросту увязнет. Дорога сквозь лес петляет, она богата рытвинами, в которых всё еще стоит вода.

Тут нас выручают местные: кортеж в составе прокачанного высокого УАЗа свежей модели и убитый фургончик «Фольксваген» догоняет нас — машины выехали из Цыганков. В ответ на наши опасения, что легковушка встрянет и не проедет, местные не столько смеются, сколько удивляются, а затем удивляются вновь, когда мы говорим, что едем в лес от Александровки. Тот участок убитого асфальта они вовсе за дорогу и не считают.

В итоге договариваемся ехать по следам за фургоном, а сзади нас будет двигаться УАЗ — если встрянем, то обгонит нас и подтянет.

— Да не переживайте, парни! Там до Ленинского Лесхоза — всего метров 500, — говорит водитель фургона, захлопывая дверь автомобиля.

Водитель фургона лукавил: по картам там было 2 километра. И это были, вероятно, одни из самых долгих двух километров в жизни этого Accent. Наш водитель крутил баранку как проклятый, перед тем как нырнуть в очередную наполненную водой рытвину. С каждым спуском в яму водитель печально заверял: «Ну всё, сейчас встрянем» — но всё-таки мы умудрялись прорваться.

А потом пытка внезапно кончилась — мы выехали на залитый солнцем асфальт неподалеку от Ленинского Лесхоза. Нам рассказали, как дальше выезжать из леса, — по дороге на восток, через хутор Марков, повернуть на Орловке на север и дальше двигаться до трассы Ростов — Азов.

Пятачок на пересечении улицы Лесной и переулка Домашевского. Голое поле с будкой фельдшерского амбулаторного пункта на обочине. В поле коровы и сверчки — от перекликивания последних можно оглохнуть. Под старым столбом, на старой самодельной лавочке, придерживая две палочки подмышками (они за костыли), примостилась бабушка Аня (так она и представилась) — она вышла выпасти двух белых козочек. Когда мы подходим ближе к Анне, козы становятся к ней за спину, как будто стерегут.

— Слушай, сынок, — начинает рассказ Анна. — Лесхоз занимался в основном посадками. А со временем, как всё разрослось, начали сеять хлеба, зерновые, подсолнухи, огородная бригада была. Тут раньше работа была большая! Посадки — кругом, везде, где полосы увидите в округе, всё это делал наш любимый Лесхоз.

Анна в Ленинском Лесхозе с 1964 года. Начинала на общих работах: посадки, уход за деревьями, сбор орехов. А потом устроилась в местный детский садик, была заведующей. Садик, кстати, был развернут в бывшем «панском доме» — так здесь зовут усадьбу Дмитрия Домашевского, создателя Атаманского лесничества и Александровского леса.

— Не знаю, сынок, сколько тут людей сейчас живет. Многие уехали, не все остались в поселке. Факт в том, что очень много по центральной улице пустых домов — молодежь тут не остается. Тут работы никакой, кроме как в лесу. И то лес пропадает. Усыхают деревья.

Уже после поездки мне удалось связаться с человеком, которому хорошо знакома ситуация в Александровском лесу. Это госслужащий, так что во избежание проблем для нашего собеседника, назовем его условно Александром.

— Состояние зеленого фонда, — делает паузу Александр, подбирая выражение. — Удовлетворительное. Возраст у него большой, последние высадки были более 40 лет назад. Все работы по лесу идут в плановом режиме, всё делается в полном объеме. Но я как бы не скажу, что всё в порядке. Возобновляемость леса очень плохая. Засуха, животные — там много факторов.

Что такое возобновляемость леса? Упал вот желудь и прорастает себе под пологом леса — это естественная возобновляемость, очень долгий процесс. Из-за смены климата местность покрывается кустарником, и, на самом деле, это очень хорошо для леса — вот под защитой боярышника, которого в лесу очень много, деревья могут себе потихоньку прорастать. Александр подчеркивает: это довольно длительный процесс.

— Но если у нас происходят высадки, то нужно огораживать эту территорию, защищать ее от животных. В советское время регулярно выезжали, поливали высадки — и всё это делалось вручную, первые 5–10 лет. Сейчас этим никто не занимается, — отмечает Александр. — Фонда лесовосстановления нет.

Другой собеседник редакции, чья работа также была связана с лесом, отметил: «Лес сохнет — засухи. Лет десять уже как усугубилось всё». Сам же Александр отмечает: по его информации, лесная инспекция не имеет проблем с бензином и обеспечением. Но за последние 15 лет штат людей, ухаживающих и присматривающих за лесом, сильно сократился — на 70%. «Обычная нехватка рук. Как и, наверное, во многом у нас».

— Войско Донское выделило самую неприглядную землю для выращивания. Получилось ли вырастить лес? Конечно! Труд человеческий — это, знаете ли, такая штука… — отмечает Александр.

Местный магазинчик выглядит печально: это советское здание, в котором раньше располагалась библиотека. Потолочные плинтусы отслаиваются. Внутри мы застаем Алевтину — это местная жительница, она всю жизнь провела в Ленинском Лесхозе. Она кофейничает со знакомой, которая нам не представилась. Вклиниваюсь в разговор со своими расспросами.

— Кто вам в Александровке сказал, что Ленинский Лесхоз — какое-то «охотничье место для крутых»? Это ложная информация! — говорит подруга Алевтины, седоволосая женщина в камуфлированной куртке. — Какая охота? Когда-то было, да, даже иностранцы сюда приезжали — и немцы, и голландцы, было то в 2000-х. Но кануло это всё в Лету, осталась только научная база. Есть вольерные животные, ну и лесные, а про охоту забудьте. Осталась наука одна — изучают фазана, оленя, кабана, а по северному участку есть белохвостый олень.

Несколько подумав и припомнив, женщина отмечает: «Вообще отстрел есть, но только селекционный, научный. Но и тот бывает редко. Когда приезжают, ну, крутые. У нас же вольерные охоты разрешены». Глубоко разбирающаяся в устройстве научного участка леса женщина откланивается, беседовать с прессой дальше она отказывается.

Беседуем с Алевтиной, обсуждаем вклад Домашевского в создание леса. Тут уже перебивают нас — в магазинчик заходит рабочий на местном лесодобывающем предприятии.

— Вот Домашевский здесь построил дом, посадил лес… — говорит Алевтина.

— Вручную? Достойно! История, — говорит крупный молодой мужчина. — Я неместный, я здесь работаю. Иду мимо парка, а там этот Ленин. И мне почему-то напомнило это всё Чернобыль.

Дом Домашевского так и стоит, говорят, есть у него какой-то хозяин из Ростова, да только нечасто его тут можно увидеть. А в новых пристройках типа той же библиотеки, которая ныне стала магазином, в советские годы были бильярд, поселковый клуб. Бильярд работал круглосуточно, вся деревня собиралась — да и в клубе тоже, детворе мультики крутили, а вечером — кино. По оценкам Алевтины, когда-то здесь жило под тысячу человек.

— Вряд ли тут что-то улучшится, — признаётся Алевтина. — Я бы хотела, чтобы здесь была больница, школа, детсад. Чтобы люди возвращались, жили и сёла возрождались. Чтобы они не вымирали.

Алевтина родом из Ленинского Лесхоза, но на 8 лет уезжала в город, пожить у тетки. «Не смогла прижиться», — говорит. Город дурно пахнет, бесконечный шум, движение машин и народа.

— Мне нравится тишина, воздух, — говорит Алевтина. — Нравятся воля и свобода. В городе я этого не ощутила. А тут делай, что хочешь.

***

Бездорожье в Александровский лес. За распутицей какие-то блокирующие деревянные конструкции, напоминающие противотанковые ежи. Вход запрещен: «Охраняемая территория, проход запрещен», — гласит вывеска. Другая вывеска гласит, что в лес прохода с 1 по 21 мая нет: «высокая пожароопасность». Мы, как назло, приехали в лес 21 мая. Рядом другая табличка: «Идет отел оленей! Оленят не трогать!» А хотелось бы!

Впрочем, местные говорят, по лесу мы бы всё равно далеко не ушли: там ходят патрули, просят внутрь не углубляться. Вопросов к этому не имеем.

Выезжаем из Ленинского Лесхоза через поселки Харьковский и Полтава 1-я.