«Если со мной что-то случится — верните платок маме». История 20-летнего Сергея Оганяна — командира батареи, не пустившего тридцать танков в Ростов

Героя Советского союза Сергея Андреевича Оганова, памятник которому установили в Ростове осенью, никогда не существовало. Командира артиллерийской батареи, героически погибшей на подступе к городу, на самом деле звали Сергей Мамбреевич Оганян. Сын советского революционера, выпускник артиллерийского училища, летом 1941-го года он приехал в Ростов из Тбилиси с лучшим другом — Василием Пузыревым, с которым вместе учился, сражался и погиб. Оганян был влюблен в донскую казачку, экс-сотрудницу «Ростсельмаша» Машу Скворцову. Комиссар Сергей Вавилов — бывший директор школы, сельский учитель — шутил: быть ему посаженным отцом на свадьбе своего командира. Этого не случилось: в ноябре 1941 года вся интернациональная батарея Оганяна погибла, отражая немецкую атаку. Их похоронили в одной могиле. Батарее удалось уничтожить все танки, которые пытались прорваться в Ростов через село Большие Салы.

Мамбрэ Оганян приехал в Тбилиси из турецкого Карса в 1905 году. Сначала устроился грузчиком, потом стал погонщиком лошадей на конке — трамваев в городе еще не было, по улочкам разъезжали вагончики, запряженные лошадьми. Мамбрэ стал первым вагоновожатым тбилисского трамвая, привезенного бельгийцами, и работал там до самой смерти. В трамвайном парке его называли «папаша Мамбрэ».

В 1916-м году Мамбрэ вступил в партию большевиков. Его жена, Азнив, в это время ждала первенца. Сына назвали в честь армянского полководца Артавазда.

В апреле 1916 года Мамбрэ Оганян приехал в Ростов по партийному заданию: привез запрещенную литературу. На вокзале его встретил житель Нахичевани Гегам Мурадян; ему Оганян передал пачки газеты «Правда», спрятанные в корзинах под иконами. Вместе с Гегамом Мамбрэ служил на яхте «Колхида»: Гегам был кочегаром, Мамбрэ — матросом. Он сошел в Батуми и вернулся домой. Жене Мамбрэ сказал, что нашел в Ростове друга.

Семья Оганянов росла. Второго сына назвали Ованесом в честь поэта Ованеса Туманяна. Третьего сына Азнив родила в 1921 году, ему дали имя Серго. В том же году Мамбрэ Оганяна поощрили: по приказу Реввоенсовета 11-й Красной армии ему вручили кожаное обмундирование и отметили «активное содействие частям 11-й армии, проявленное в сражении с врагами революции». Это обмундирование Мамбрэ послал Гегаму.

Четвертого ребенка Мамбрэ назвал Григорием — в честь революционера Григория Котовского.

Когда ребят принимали в пионеры, Мамбрэ сажал в их дворике деревья. Артавазду — алычу, Ованесу — хурму, Сергею — мандариновое деревце, Григорию — персиковое.

Сыновей Мамбрэ воспитывал в спартанском духе: рвалась обувь — шли к сапожнику, протирались брюки — ставили заплатки. Жили Оганяны небогато. Мамбрэ составлял на бумаге расписание домашних дел: когда кто из сыновей должен подметать и мыть полы, колоть дрова, топить печь, носить воду для стирки, бегать в лавку за хлебом и керосином. Мать сама обучала сыновей музыке.

Когда дети подросли, то сами себе выбрали профессии: старший сын «помешался на автомобилях» и стал работать в гараже, второй был первым механиком звукового кино в городе. Когда Сергей решил поступить в артиллерийское училище, войны еще не было.

Азнив восприняла решение сына с грустью: у Сергея был музыкальный слух, и она мечтала, чтобы он поступил в консерваторию. Сергей играл на рояле, любил Шопена. Позже Азнив Акоповна вспоминала, что муж, наоборот, одобрил выбор сына. «Радуйся, Азнив: сын показывает характер. Он достоин своего имени: Сер-го-о!» — сказал ей Мамбрэ.

Еще Сергей занимался в секции бокса и борьбы, играл в футбольной команды. В честь нее он, как и вся команда, набил татуировку на правой ноге, у большого пальца.

— Понимаешь, мамочка, — оправдывался Сергей, — вся футбольная команда сделала наколку. Не мог же я пойти против коллектива. Череп и кости — это значит, у игрока смертельный удар.

Мамбрэ Оганян умер в 1940-м. Он кашлял до хрипоты и пил настой из трав, которые присылал ростовский друг. Мамбрэ завещал похоронить его в морской форме, которую ему подарил Гегам.

В 1941 году Сергей окончил Тифлисское — то есть Тбилисское — артиллерийское училище и вместе с другом Василием Пузыревым, однокурсником, отправился на войну. После выпуска обоим дали звание лейтенанта.

Летом 1941-го друзья приехали в Ростов в санитарном поезде из Махачкалы, где формировалась их стрелковая дивизия. У них было несколько часов до ночи, пока поезду меняли локомотив. Выглянув из поезда, Оганян с Пузыревым наткнулись на подростков: тимуровцы предлагали солдатам шиповник и арбузы, выращенные жителем Аксайского района Хрисанфом Ефимовичем Роем.

— Мы не продаем, — сказал Оганову подросток. — Это арбузы деда. Он бахчой заведует. «Кавуны, говорит, аксайские по вкусноте не уступают астраханским». Он пятерых сыновей на фронт проводил.

Подростки проводили Оганяна и Пузырева в Нахичевань, в армянскую церковь; там подсказали, как на 16-й линии найти дом Гегама Мурадяна. Старик был рад встрече с сыном своего друга, его жена накрыла на стол. Гегама не брали в стрелковую дивизию из-за возраста и состояния здоровья. К командиру полка Михаилу Варфоломееву он не решился пойти: тот вручал ему цветы после выступления перед молодежью, но наверняка не помнил. Гегам был хорошо знаком с комиссаром полка Порфирием Штахановским — 1912 года тот печатал большевистскую газету «Правда», а Гегам нелегально доставлял ее в порты Азовского и Черного морей. Штахановский старику отказал.

Гегам отдал Сергею кожаное обмундирование его отца — как оберег от неудач.

Когда Оганян и Пузырев вернулись в поезд, оказалось, что их места заняты девушками из сандружины. Одной из них была Маша Скворцова, казачка из Ростова. Она впечатлила Сергея тем, что обрезала длинные косы — иначе в сандружинницы не брали. Второй сандружинницей была Зинаида Островская — племянница писателя Николая Островского, автора романа «Как закалялась сталь».

Маша рассказывала о «Ростсельмаше», где работала водителем электрокара, и драмкружке, где пробовала себя актрисой, Зинаида — о своем детстве и дяде.

Ранним утром на станции Лихая они впервые попали под бомбёжку. Сонный Оганян и Пузырев никак не могли найти свои сапоги. Сергей услышал крики в поезде и вылетел в чем был, вывел растерявшихся солдат и девушек из сандружины. Когда выпрыгнули из вагонов, Сергей заметил, что рядом нет Пузырева. Только забеспокоился, как из вагона показался Пузырев — полностью одетый по форме. Оганян отметил, что друг оказался настолько хладнокровен, что даже успел застегнуть воротник под горло и надеть фуражку.

На Лихой они откатили горящую цистерну от поезда и помогли восстановить пути. Лейтенанты подружились с сандружинницами и договорились встретиться в Ростове после войны.

Вскоре Пузырев с Оганяном прибыли в 9-ю армию. Документы лейтенантов приняли. Когда их рассматривали, в часть доложили, что командир первой батареи смертельно ранен и отправлен в госпиталь, его заместитель тоже ранен, комиссара Сергея Вавилова сильно оглушило, но тот отказался покинуть батарею. Из-за учебы в артиллерийском училище Оганяна назначили командиром первой батареи, Пузырева — его заместителем.

С батареей Оганян познакомился на Днепре. Вблизи стоянки друзья попали под обстрел. Василий, забыв об осторожности, высунулся из укрытия — и услышал голос с кавказским акцентом:

— Прячь голова! Пропадет. Запасной голова не бывает… Без голова останешься, если будешь так ходить!

Это их встречал наводчик Мовсес Гулян, армянин из Нагорного Карабаха. Он дал прибывшим каски. Оганян отчитал наводчика за то, что тот оставил орудие. Гулян ответил, что выполнял приказ Вавилова. Оганов продолжил: а вдруг, возмущался лейтенант, покажется танк? Пузыреву тон не понравился: «Сережа важничает», подумал он. Гулян был старше Оганяна лет на десять и за словом в карман не полез:

— Зачем волнуешься, лейтенант? Мы все на батарее, как пальцы на одной руке. Шрам видишь? — повернулся правой щекой, по которой от виска до подбородка тянулась красноватая отметина. — Осколок, шестиствольный миномет. Упал Мовсес. Кто наводил пушку? Сержант Корсунов. Командовал расчетом и руководил. Заряжающего Диму Новорузова на том берегу стукнуло. Кто заряжал? Мовсес. Зачем волнуешься? У нас говорят: если пойдут неудачи, то и о халву зубы сломаешь.

Комиссар батареи, младший политрук Сергей Вавилов, обрадовался тезке.

— Два Сергея — это хорошо. Цыганка сказала бы: к счастью, — заявил Вавилов. Он был одним из самых старших на батарее: были в составе и семнадцатилетние ребята, а Вавилову было 32. Он был родом из Актюбинска. Когда Оганян увидел его впервые, Вавилов был хмур, отчитывал одного из молодых артиллеристов и разбирал ошибки в бою. С его авторитетом в батарее считались.

Первым приказом Сергея Оганяна в батарее был новый позывной: «Севан», в честь озера в Армении.

Вместе с Вавиловым они выпросили у руководства «танк на один час».

— У нас кое-кто танкобоязнью страдает. Вот мы и решили с комиссаром Вавиловым провести предметное занятие, — объяснил Оганян начальству. Он нырнул в окоп перед танком; тот проехал над ним, Сергей вынырнул и бросил в бак с горючим танка «муляж гранаты» — початки кукурузы. За ним это повторяли другие артиллеристы.

Вавилов был семейным человеком. Он писал матери, жене Нале, сестре Марии, с которой вместе выросли. Детям Вавилов писал письма крупным почерком и малевал на полях рожицы. Спрашивал у Оганяна:

— Твоя мать, Сергей, считает тебя взрослым? Моя — нет. Екатерина Олимпиевна полагает, что ее тридцатидвухлетний верзила все еще пацан. Мать меня пацаном обзывает, обиделась, когда узнала, что я на фронт добровольцем записался. Топала ногами, дуралеем называла. <…> У меня трое детей, я старше всех на батарее, а пишет мне, как пацану: что я ем и как я сплю. И называет Вавилончиком. Эх, мама…

Сам же Оганян признавался, что ему очень нравилась казачка Маша Скворцова из сандружины. Они еще встретились: Маша стала работать в санитарной роте, и периодически приходила в батарею Оганяна.

До войны Вавилов был учителем, его распределили в сельскую школу, которую он описывал как «глухомань». Сергей там был в пяти лицах: директором, завучем, учителем арифметики, истории и родного языка. Днем учил детей, по вечерам — взрослых на курсах ликбеза.

Про меню батареи Алексей Брикунов, заряжающий из второго расчёта, сочинил частушку:

Старшина Рагим Дадашев
Закормил нас пшённой кашей.
Завтрак — каша, и в обед
Лучше каши блюда нет.
Мы совсем не против каши.
Пусть запомнит старшина:
Пожалей желудки наши
И спаси нас от пшена.

Вавилов любил прессу. Иногда батарею посещали военные корреспонденты и писатели. «Газеты — мой хлеб», — признавался Вавилов Оганяну. Он тщательно собирал газеты и давал их читать подчиненным. Как-то комиссар полка позвонил Вавилову и предупредил, что к ним заглянет писатель редакции газеты «Во славу Родины» Южного фронта Борис Горбатов. Оганян ему удивлялся: писатель даже не вынул блокнота из планшета. Авторы «Комсомольской правды» в батарее исписали два блокнота: выспросили у всех фамилии, кто сколько танков подбил, кто где жил… Горбатов остался у них на ночь, уехал утром и написал колонку о Днепре.

Сергей Вавилов получал и ростовскую прессу. Маша Скворцова заметила у него номера «Молота» и «Красного кавалериста», выхватила и сказала, что знает людей, о которых написали в газете.

Вавилов сказал Оганову, что батарея интернациональная — и не соврал. В ее составе был осетин, узбеки, белорус, а ездовой Василий Ткаченко почти не говорил по-русски, но на Днепре переводил батарее украинские газеты вместе с Мовсесом Гуляном: читал вслух по-украински, Мовсес переводил устную речь на русский.

— Гулян и Мамедов мою мову розумиют. Ще трошки повоюем, я и вас, товарищ комиссар, научу читати по-украинськи, — говорил он Вавилову.

Еще один украинец из Изюма Федор Абраменко шокировал Оганяна признанием, что носит каску шесть лет. Лейтенант не мог понять: как так? Сколько служите? С июня этого года, отвечал Абраменко. А до того — с 18-ти лет — Абраменко был шахтером. Он успел построить домик и стать отцом дочери.

— Пишет моя Катерина, осваивает мое дело, — говорил он о жене. — И Катерина каску носит.

Солдаты старались остановить наступление, которым руководил немецкий генерал Эдвард фон Клейст. Советская армия отступала все дальше и дальше, немецкие войска продвигались к Дону.

В батарее был дагестанец Велихан Велиханов из аула Ахты. Бывший председатель колхоза, крупный мужчина с угрюмым лицом, неразговорчивый, он поначалу казался артиллеристам нелюдимым, ни к кому не чувствовавшим привязанности. Но по ночам после боя Оганян, лежавший неподалеку, слышал, как Велихан во сне бормотал женское имя. Когда Сергей спросил дагестанца, кто такая Селимат, тот пояснил:

— Жена, в школе работает. Через год сын учиться пойдет.

Как-то Оганян играл на пианино в сельском клубе, пострадавшим от обстрела. Черепицу с крыши снесло воздушной волной, торчали перекладины, части стены не было — ее снесло снарядом. Музыку с улицы услышал генерал-майор Георгий Кариофилли и сказал: «Надеюсь, ваш лейтенант командует батареей так же хорошо, как играет». Оганян исполнял Двадцатый прелюд Шопена — его любимое произведение.

Кариофилли был начальником артиллерии 56-й армии, куда входила и оганяновская батарея.

18 октября 1941 года по фронту прокатилась новость, что немцы захватили Таганрог. Ко второй половине дня они подобрались к Самбеку, угрожая выходом на подступы к Ростову. Тыловой оборонительной стороной в армии признали Аксай и села Мясниковского района: Большие Салы, Султан-Салы и Чалтырь.

Маша Скворцова узнала о взятии Таганрога в батарее Оганяна — услышала по радио и расплакалась.

Вечером батарея снялась с позиций и двинулась к Ростову.

В октябре 1941 года в газете «На защиту Ростова» появилась заметка о ночном поиске разведчиков полковой артбатареи в селе Х. Название села по законнам военного времени не публиковали, но речь шла о мясниковском хуторе Хапры, а разведчиками были подчиненные Оганяна — Сурен Арутюнян и Аслан Велиев.

Их разведсводка от 24 октября выглядела так: «На восточной окраине села Хапры обнаружено до двух артбатарей, севернее шоссе Чалтырь-Самбек — 20-30 танков и до батальона пехоты (район свинофермы). В районе балки Каменная — до двух батальонов пехоты и 15-20 танков».

— Не все ясно с сестрой милосердия, — говорил про Машу Скворцову Сурен Арутюнян. — Она тоже хочет идти со мной в разведку. «Я, — говорит, — эти места отлично знаю, Сельмаш шефствовал над здешним колхозом, мы тут выступали с концертом».

— Никаких концертов! — сердито ответил Оганян. — У нее свои обязанности.

С тем же предложением — послать в разведку сандружинницу — к лейтенанту подошел и Вавилов. Перечислил преимущества идеи:

— Ростовчанка, паспорт — ростовский. Шагает по селу, предлагает всякое барахлишко в обмен на сало и хлеб…

Оганян эту идею не поддержал и запретил Скворцовой ходить в разведку. Вавилов говорил, что командир «как Ромео вздыхает по казачке из Ростова».

— Прогноз такой: придется мне, комиссару, быть посаженным отцом на свадьбе у командира батареи. Когда и где произойдет, зависит от хода войны, — усмехался Вавилов.

Мать Оганяна Азнив Акоповна уже привыкла, что сын часто пишет ей о казачке и просила прислать ей фото девушки. «Мама, мне с Машей хорошо», — писал ей Сергей. Под Самбеком он признался казачке в любви.

«Я не видела в темноте его лица, — писала Маша своей подруге Зине Островской. — Только слышала, как он шептал по-своему, по-армянски: „Ес кез сирумэм“. Я просила, чтобы он перевел эти слова по-русски, а он повторял и повторял. Я потом узнала, значит: я люблю тебя. Понимаешь, Зина, что это значит?»

А 26 октября батарею передали в распоряжение 317-й стрелковой дивизии и велели бросить под Батайск. На следующий день объявили о полной эвакуации гражданского населения из сел Мясниковского района — Чалтыря, Крыма, Султан-Салов, Красного Крыма, Больших Салов, Калинина, Ленинавана. Многие уезжали, семьи часто делились наперекор военным указаниям: молодежь эвакуировали, а старики отказывались покидать дома.

В Ростове Оганян привез пушку на ремонт, а заодно навестил Гегама Мурадяна. Маша давно просила познакомить ее с ним. Гегама они нашли у Дона — он сидел на опрокинутой кверху шлюпке, курил и караулил базу отряда водных заграждений.

Радостного приветствия Оганян не дождался: Гегам возмутился, что Оганян не ранен и «сбежал с фронта». Досталось и Маше:

— Эта краля попутала тебя? Раз баба завелась, то войну по боку? — возмущался старик. Оганян попытался вставить, что привез орудие на ремонт, но тут Гегам разглядел на Маше свою кожаную куртку и раскричался совсем: — Отца позоришь, Гегама позоришь! Эту кожанку выдала Мамбрэ революция, а ты ее на девчонку напялил.

Оганян стал кричать в ответ: что Маша — сестра милосердия, ходила в разведку, выносила с поля боя раненых. Гегам смягчился.

— Откуда родом?

— Казачка.

— Донская?

— На «Ростсельмаше» работала.

Гегам сходил к майору Цезарю Куникову и сказал ему, что нашел санитарку для Синявки. Куников предложил Скворцовой заменить приболевшую санитарку во время военной операции — а потом обещал вернуть в батарею. Казачка согласилась. «Не сердись, Сережа», — сказала она, прежде чем отплыть. Она служила на плавучем лазарете. Вернувшись в Батайск, она не застала батарею: ей сказали, чтобы искала артиллеристов в селе Большие Салы.

На окраину Больших Салов, где стояла батарея Оганяна, приехал командир 317-й стрелковой дивизии полковник Иван Середкин. Сказал, что генерал Кариофилли называет Сергея «Кавказ». Передал приказ: «Пусть Кавказ за курган Бербер-Оба зубами держится».

Там же батарею навестили комиссар и девять коммунистов — на собрании рассматривали вступление лейтенантов Оганяна и Пузырева в партию. В 9:27 заседание прервали: немецкие танки попыталсь прорваться к селу. Отбив атаку, заседание продолжили — и 7 ноября 1941 года лейтенантов приняли в ВКП(б). Пятерых раненых членов бригады увезли в санчасть.

Позже к батарее приехала Маша Скворцова и Дмитрий Островский. Отец Зины Островской рассказывал артиллеристам о своем брате-писателе.

А вечером 6 ноября наводчик Петр Овчаренко случайно обнаружил у кургана двух женщин, подозрительно вертевшихся рядом с батареей в кустах, и набросился на них.

— Шпионку поймал, командир! — кричал Овчаренко и гордо рассказывал по дороге солдатам: — Слышу в траншее чей-то шепот. Кто же это, ядрёна корень? Подставляю ухо поближе — батюшки, на иностранном языке! И голоса бабские. Ах, ядрёна корень, думаю, проклятущие фрицы стали баб засылать лазутчиками. Да как свистну! И бух в траншею. Одну ведьму схватил, другая сбежала. А эта — в слёзы, вырывается, лопочет: чка, чка, чка!

Это лопотанье услышал Сергей Оганян — и узнал армянский язык. Он поговорил с женщиной на армянском и велел ее отпустить:

— Ложная тревога, она из Больших Салов.

Женщину звали Сирануш Бостанджиян. Вместе с мамой Сирануш решила помочь бойцам и предложить как-то разнообразить их меню. Когда Оганян перевёл то, что тараторила «ведьма», Овчаренко залился краской, а Вавилов встревожился: Ростовский комитет обороны распорядился всех эвакуировать, откуда тогда колхозники?

— Ни за что Большие Салы не покину, — ответила Сирануш. — Тут отец организовывал колхоз имени 26-ти бакинских комиссаров, тут могила отца. Никуда не уйдем с мамой.

— Получилось-то, ядрёна корень, того… Но могло быть хуже, — бормотал Овчаренко, провожая Сирануш в село. — Бабахнул бы «лимонку» в траншею — и поминай, как звали. Передовая с огоньком, тётушка. Соображать надо!

С того дня Сирануш вместе с мамой приносили солдатам обед и брали на дом стирать одежду. Женщины располосовали домашние простыни, прокипятили, прогладили раскалённым утюгом и принесли наводчику Овчаренко.

— Стерильные, — говорила Сирануш солдатам, — я в больнице работаю, знаю…

Солдаты назвали её «главным интендантом батареи» и шутили: вы, тетушка, перекормите нас так, что мы стрелять не сможем.

Через несколько дней наводчик Петр Овчаренко получил ранение в живот. Маша Скворцова отвезла его в санчасть. Овчаренко бредил, потерял много крови. Маша на батарею не вернулась: она плохо себя чувствовала после того, как стала донором крови для наводчика.

17 ноября Сирануш еле добралась до кургана, говорится в книге «Баллада о матери».

— Вкусный лаваш мама испекла, — сказала она. — Вам понравится лаваш.

Во время ее визита на батарею напали: девять самолетов повернули на Большие Салы, шесть стали кружить над курганом Бербер-Оба. Это было так неожиданно, что Оганян не успел подать никакой команды. Когда самолеты отбомбились, Сирануш не узнала курган: снег растаял от осколков и огня. От кургана шел пар. Курган начали обстреливать из гаубиц.

— Тут будет ад, — сказала она. — Прикончат вас эти ироды. Я вас всех спрячу. У нас во дворе два погреба. Пойдемте…

— Ростов из погреба не защитишь, — ответил Оганян.

И дал Сирануш вышитый по краям платок.

— Постирать? — Сирануш сунула платок в карман.

— Нет, тетушка, дорогая, не надо больше стирать. Начался бой. Это платок моей мамы Азнив. Когда она провожала меня на фронт, дала платок. Если со мной что случится, верните ей, — сказал Сергей.

В тот же день в районе Больших Салов погиб командир 317-й стрелковой дивизии полковник Иван Середкин.

Вот список личного состава полковой батареи 606-го стрелкового полка 317-й Бакинской стрелковой дивизии на ноябрь 1941 года:

• Оганов Сергей Мамбреевич, лейтенант, командир батареи, армянин;

• Вавилов Сергей Васильевич, младший политрук, военком батареи, русский;

• Дадашев Рагим, старшина, старшина батареи, осетин;

• Балеста Фёдор Захарович, старший сержант, комсорг батареи, белорус;

• Велиханов Велихан, старший сержант, командир отделения связи, дагестанец;

• Велиев Аслан, сержант, разведчик батареи, азербайджанец;

• Арутюнян Сурен Карапетович, сержант, разведчик батареи, армянин;

• Бокалов Виктор, старший сержант, вычислитель взвода управления, русский;

• Мосашвили Вахтанг, красноармеец, вычислитель взвода управления, грузин;

• Урсол Ион, повар батареи, молдаванин.

1-й огневой взвод

Орудие № 1:

• Корсунов Григорий Демьянович, старший сержант, командир орудия, русский;

• Гулян Мовсес Оганезович, красноармеец, наводчик орудия, армянин;

• Новрузов Дмитрий, красноармеец, заряжающий, русский;

• Сихашвили, красноармеец, замковой, грузин;

• Ахмедов Фазлы, красноармеец, ездовой, азербайджанец;

Орудие № 2:

• Бахищев Денис Григорьевич, старший сержант, командир орудия, русский;

• Абраменко Фёдор Константинович, наводчик, украинец;

• Мамедов Исмаил, красноармеец, замковой, азербайджанец;

• Брикунов Алексей, красноармеец, заряжающий, русский;

• Шахвалиев Каро, красноармеец, ездовой, азербайджанец.

2-й огневой взвод

Пузырев Василий Иванович, лейтенант, командир взвода, русский.

Орудие № 3:

• Симонов Максим, старший сержант, командир орудия, русский;

• Овчаренко Пётр, сержант, наводчик орудия, украинец;

• Орлов Борис, красноармеец, заряжающий, русский;

• Ткаченко Василий Семенович, красноармеец, ездовой, украинец.

Орудие № 4:

• Лазарев Стефан Степанович, старший сержант, командир орудия, русский;

• Тружкин Антон, красноармеец, наводчик орудия, русский;

• Никитин, красноармеец, замковой, русский;

• Бабаев, красноармеец, заряжающий, узбек;

• Саландаев Пулат, красноармеец, ездовой, узбек.

Бой на кургане длился два дня. Мовсес Гулян, встречавший Оганяна на Днепре, погиб первым. Он успел подбить три танка, два свернули в сторону; один из них выстрелил в орудие, за которым стоял Гулян. Когда дым рассеялся, все увидели подбитое, перевернутое орудие. Расчет орудия — Гуляна Мовсеса, Дмитрия Новорузова, Фазлы Ахмедова — разбросало в разные стороны.

После первой атаки Оганян провел перекличку. Артиллеристов оставалось шестнадцать.

Следующим пострадало орудие Дениса Бахищева; за ним старший сержант умер, вместе с ним — Исмаил Мамедов. Затем погиб разведчик Арутюнян. Комсорга батареи Федора Балесту и ездового Василия Ткаченко Вавилов отправил подрывать танки гранатами; в бинокли командиры видели, как оба попали под обстрел, а их тела унесли немцы.

Погибших в первый день артиллеристы похоронили сами. Решили, что вместо них за орудия встанут Оганян, Вавилов и Пузырев. К вечеру второго дня в батарее остались два полуразбитых орудия. Из одного стрелял Оганян и Вавилов, из другого — Пузырев и Велиханов.

Вечером в батарею вернулся Василий Ткаченко.

— Не треба палить, я один, — сказал.

— Где ты пропадал? — бросились к нему командиры.

— Меня фрицы отпустили.

— Ты что, пьяный?

— Трошки.

— Кто напоил?

— Мабудь, генерал, мабудь, полковник…

Ткаченко рассказал, что очнулся в светлой комнате. Над ним суетился врач. Ему сделали укол в руку, рана оказалась нетяжелой. Балесту он больше не видел. Ездового отвели в кабинет к командиру. Кто перед ним, ездовой не понял. Раненому хотелось пить; предложили водку. Разговор вели через переводчика, расспрашивали: кто остался на кургане, есть ли комиссар. А потом подвезли поближе к батарее и велели передать командиру предложение.

— Я брехать не стал, — заявил Ткаченко. — Сказал, що е у нас гарный комиссар Вавилов, за яким мы пойдем в огонь и в воду. Гарнизон будет сражаться хоть год. Генерал каже: хай твой комиссар сдается в плен, и тоди я вам усим оставлю життя. Хай ваш комиссар поднимет белый флаг. Бачили дурня…

Флаг не сменили: на шесте у батареи билось красное полотнище. Артиллерийская батарея не покорилась.

Потом уже посчитали: в батарее отбили три танковые атаки, уничтожили 30 танков, сообщается на мемориальном комплексе вблизи села Большие Салы. Все артиллеристы во главе с командиром батареи Оганяном и комиссаром Вавиловым погибли.

Ни один танк в Ростов через курган Бербер-Оба не прошел.

В Больших Салах услышали, как стихли залпы орудий. Утром 19 ноября на место стоянки батареи вернулась Бостанджиян Сирануш. Про увиденное позже она сказала журналистам: «Степь еще дышала боем». Она застала курган Бербер-Оба дымящимся, холмы были изрыты воронками, засыпаны градом осколков. Вокруг, куда ни глянь, чернели раскуроченные немецкие танки. У разбитых, исковерканных орудий лежали тела артиллеристов.

А еще раньше Сирануш к батарее наведались разведчики и застали единственного выжившего — тяжелораненого Аслана Велиева, который рассказал, как батарея обороняла курган. Спасти Велиева не удалось.

Маша Скворцова после гибели батареи Оганяна попросилась в отряд Цезарю Куникову — хотела мстить.

— Где дядя Гегам? — спросила она. — Пусть и дядя Гегам узнает о Сергее.

— Дядя Гегам погиб, — ответил ей Куников.

Его убили ночью на речной пристани, где старик нес вахту.

23 февраля 1943 года Сергей Оганян и Сергей Вавилов стали Героями Советского союза посмертно. Артиллеристы батареи получили орден Красного Знамени посмертно.

Цезарь Куников в ночь на 4 февраля 1943 года высадился в составе десантного отряда на плацдарм «Малая земля» у Новороссийска и отбил его у немцев. За сутки отряд отразил 18 атак. К концу дня, когда боеприпасы стали подходить к концу, десант напал на немецкую артиллерийскую батарею, захватил орудия и продолжил атаку. В ночь на 12 февраля Цезарь Куников был смертельно ранен от разрыва мины и скончался через два дня.

Последнее письмо Маша Скворцова написала своей подруге Зине Островской в 1943 году. Зина получила его летом. Маша писала о десанте Куникова и его смерти. Что с ней самой и где она, Маша не сообщала.

Зина Островская получила звание сержанта, была начальником рации на артиллерийской батарее. Весной 1944 родила дочку, которую оставила у бабушки. Погибла весной 1945 года на реке Одере в Германии.

Азнив Акоповна на войне потеряла двух средних сыновей: Ованеса и Сергея. Младший сын Георгий вслед за Сергеем отучился в Тбилисском артиллерийском училище, воевал и был отправлен домой после ранения. В честь брата он назвал сына Сергеем.

…«По горячим следам боев мы отправились на курган под Ростовом. На вершине кургана был насыпан небольшой холмик. Вокруг него лежали почерневшие цветы. Столб с наскоро прибитой дощечкой. На ней было написано: „Вечная слава 16 героям-артиллеристам“. Мы обошли курган, спустились к его подножью, видели изрытую снарядами землю, тут и там еще не убранные фашистские танки с паучьими крестами», — отмечали журналисты Михаил Котов и Владимир Лясковский.

Сейчас на этом месте никакой военной техники нет, кроме 76-миллиметровой дивизионной пушки, поднятой на постамент. Такие орудия были в батарее. На стенах комплекса выбиты фамилии членов батареи Оганяна. За пушкой — покрытый сочной майской зеленью курган. Здесь, на месте последнего боя, похоронили артиллеристов. После войны их перезахоронили в селе Большие Салы.

На братской могиле в центре села в 1960-м году установили памятник с фигурами артиллеристов. Боевой расчет подкатывает пушку на огневой рубеж. Солдат в каске держит раненого; за ним стоит другой артиллерист с гранатой в руке. Под памятником надпись: «Они стояли насмерть».

Вокруг памятника разбили парк. В нулевые он представлял собой заросли деревьев и кустарников, огороженные забором. Теперь тут зона со спортивной площадкой, фонтаном, качелями и лавочками, где часто можно увидеть родителей с детьми.

В Ростове в честь Сергея Оганяна и Сергея Вавилова назвали улицы в Октябрском районе. Они не пересекаются, но их связывает улица Таганрогская.

В селе Большие Салы в честь них тоже назвали улицы — Оганяна, Вавилова, есть еще улица Героев.

В Ростове в октябре 2024 года во дворе гимназии № 46 открыли памятник Сергею Оганяну, это учебное заведение названо в его честь.

Именем Цезаря Куникова тоже названа улица в городе. В память об Островских на Дону назвали самый большой парк культуры и отдыха в Ростове, а также переулок в центральной части города.

Генерал Георгий Кариофилли вернулся с войны и скончался в Москве в 1971 году.

Фельдмаршал Эдвард фон Клейст в 1944 году был отстранен от командования Гитлером. Клейст запрещал частям СС проводить карательные операции в зоне ответственности его армии, из-за чего у него были конфликты с руководством. В 1945 году был арестован американцами и выдан Югославии, откуда попал в СССР. Был приговорен к тюремному заключению и стал единственным немецким фельдмаршалом, умершем в советской тюрьме.

Пока позволяло здоровье, тетушка Сирануш приходила по утрам на курган Бербер-Оба убирать траву у памятника. Однажды на кургане она увидела незнакомую плачущую женщину и пригласила ее в гости. Пошла на кухню заваривать чай. Вернулась и застала гостью, обнимающей фотографию Сергея Оганяна, висевшую на стене дома Сирануш. Гостья рыдала: «Серёжа, сынок!»

«У моего сына две матери», — сказала Азнив Акоповна, выслушав рассказ Сирануш. Она приезжала в гости каждый год, а местной школе подарила семейную реликвию — рояль, на котором она учила Сергея играть Двенадцатый прелюд Шопена. Сирануш исполнила последнюю волю Сергея Оганяна — вернула его матери шелковый платок. В этом платке Азнив Акоповна увезла в Грузию горсть земли с братской могилы артиллеристов в центре села Большие Салы.

Во время одного из визитов в Большие Салы Азнив Акоповна сфотографировалась со школьниками и подписала снимок: «Пускай больше не будет войны, чтобы ни одна мать не потеряла своего сына. Мир всему миру».