«Поклон и поцелуи с тихого Дона всем нашим»: каким был Ростов накануне Великой Отечественной войны

Летом 1941 года двадцатилетний Сергей Оганян — будущий герой Советского союза — вместе со своим другом Василием Пузыревым проездом были в Ростове. Лейтенанты, отучившиеся в Тбилисском артиллерийском училище, направлялись на фронт. В книге «На Южном фронте» советские журналисты Михаил Котов и Владимир Лясковский подробно рассказали о том, каким Оганян в первый раз увидел Ростов, в который еще не пришла война, и почему он с детства был наслышал о донском крае. 161.RU вспоминает фрагменты книги.

…Когда Сергея отделяла от Ростова одиннадцатикилометровая дамба, он старался представить себе, чем же очаровал Ростов его отца, почему он так рвался сюда, на тихий Дон. Каким-то он предстанет и перед ним, сыном Мамбрэ? Он вспомнил отцовские слова. «Не шутите с Ростовом, — ворчал он, — это столичный город». Ему старший брат возражал: «Тбилиси — это столица Грузии, Ереван — столица Армении, а Poстов — областной центр». Отец кипятился: «Чу-до-твор-цы-ы! Ростов это большевик с подпольным стажем, это боец, изведавший раны, он умеет работать до мозолей, а улыбается и поет, как ребенок». У Мамбрэ всегда теплели глаза, когда в доме заходила речь о Ростове. Об этом городе он говорил, как о живом существе. <…>

Он твердо решил, что пошлет отсюда письмо матери, ругал себя, что долго молчал, мать волнуется, ждет. Пишет ли ей Ованес (старший брат Сергея — прим. ред.)? По дороге на Смоленск Ованес прислал матери «треугольничек» из Ростова. Писал второпях, карандашом, что зачислен в батальон связи, судя по письму, настроен был бодро и оптимистично, угадывался шутливый тон: «На табак выменял у бабки-рыбачки легендарный донской рыбец, весь вагон облизывал пальчики… Путь держим в те места, где замерзали в сугробах гренадеры Наполеона». Ованес спрашивал у матери, какое звание присвоили Сергею и отправлен ли он на передовую. «По идее, — острил Ованес, — связист должен первым войти в Берлин. Артиллерия обстреливает снарядами, а мне придется тянуть провода в логово фюрера. В общем, мамочка, из Берлина позвоню, а пока не скучайте. Гришке (младший брат Сергея — прим. ред.) рекомендую пойти по стопам Сергея, на войне лучше себя чувствует тот, кто имеет военную специальность…».

Сергей завидует брату, который легко и свободно, порой с улыбкой, пишет длинные и нескучные письма не только о себе, но и о тех, кто с ним едет, кого встретил на станциях. У Сергея так не получается, видимо, нет таланта на письма, стиль его сдержан и суховат, он долго подбирает слова, перечеркивает фразы, ему все время кажется, что он пишет лишнее и совсем не нужное. Все его письма к матери стереотипно заканчивались словами: «Мамочка, подробности при встрече. Ясно?» Мать, грустно улыбнувшись, повторяла: «Ничего, Серго-джан, не ясно, ни-че-го!»

Лейтенанты решили, что в Ростове они пойдут к военному коменданту, получат по сухой паек и — дальше. И вдруг Пузырев слышит от Сергея:

— В Ростове есть армянская церковь. Мне нужно зайти туда. Мне нужно найти Гегама…

— Какого Гегама?

— Гегам живет в Нахичевани.

— О чем ты? — удивился Пузырев. — Какие-то ребусы и шарады: церковь, Нахичевань, Гегам… Кто этот Гегам? <…> Нахичевань — это же автономная область в Азербайджане.

— Все верно, — чуть улыбнулся Оганян. — Есть такая автономная область. А я имею в виду ростовскую Нахичевань. Понял? Я должен там найти Гегама. Это легендарная личность, кочегар с яхты «Колхида». Интересно, сколько будем стоять в Ростове?

— Будем менять паровоз, — произнес Василий.

— Тогда успеем.

Оказывается, Василий не был полностью посвящен в биографию Мамбрэ, хотя два года дружил с Сергеем, мать Сережи относилась к нему словно к сыну, его приглашали на все семейные праздники, у них дома он и познакомился с Каринэ, которая вошла в его судьбу, как самое дорогое и светлое.

Но Мамбрэ? Открываются совсем новые страницы его биографии. Ростов. Нахичевань.

И самое интересное, что с кочегаром «Колхиды» Мамбрэ виделся лишь один-единственный раз, но этого было достаточно, чтобы их верная и незапятнанная дружба продолжалась четверть века, а веселый и солнечный город на Дону стал как бы символом его молодости, отданной превратностям подпольной борьбы.

Память сберегла теплый апрельский день 1916 года. Под видом мелкого коммерсанта, торгующего церковным имуществом молитвенниками, крестиками, иконками, восковыми свечами, на перрон Ростовского железнодорожного вокзала сошел Мамбрэ Оганян. <…> Его товар был закуплен в Эчмиадзинском монастыре и погружен в плетеные корзинки. Жандармам было невдомек, что под иконами и восковыми свечами лежали пачки газет «Правда», прокламации большевистского центра, напечатанные на русском и армянском языках.

Пароль — «По Дону гуляет казак молодой». Кто же к нему обратится с этой фразой? Вразвалку, широко расставляя ноги, подошел богатырского телосложения человек и, роняя условленные слова, до хруста сжал руку Мамбрэ.

— Гегам. К обедне будьте в церкви. Нахичевань. Три раза вытрите платком лоб. К вам подойдет жамкоц. Он проведет на «Колхиду».

Плетеные корзины мигом были свалены на телегу и поспешно куда-то увезены. А Мамбрэ с ручным саквояжем из светло-желтой кожи сел в трамвай…

— А что такое жамкоц, Сережа? — перебил рассказ Оганяна Пузырев.

— Жамкоц? — вскинул тот брови. — По-русски значит звонарь. Есть такая должность в церкви. Человек, который звонит в колокола, звонарь. Ясно?

— Ясно, — кивнул головой Василий. — Продолжай, пожалуйста.

…На площадке трамвая Мамбрэ заметил подозрительного господина в сером плаще с приподнятым воротником. Через стекла очков тот бросал весьма любопытные взгляды в сторону Мамбрэ. Пришлось сойти на очередной остановке.

Мамбрэ шагал по улицам Ростова, лениво читал вывески на магазинах и лавках, купил букетик фиалок и уселся на скамью в скверике. Рядом с фонтаном сидел с газетой в руках тот самый субъект, который ехал на площадке трамвая. Никаких сомнений — сыщик! Начинается поединок: кто кого? Как уйти от жандармского аргуса, если Мамбрэ совсем не знает этого города? Другое дело — Тифлис (старое название Тбилиси), Баку: там он свой человек. Первое — надо затеряться в толпе. Лучше это сделать на главной улице. На Садовой он берет извозчика.

— В Нахичевань, голубчик! — выпаливает Мамбрэ. — Apмянский собор знаешь? Постарайся побыстрей, с ветерком… Лучше будет, если где-нибудь переулочками. Не хочу попасть на глаза одной ревнивой особе…

Извозчик выбирал глухие закоулки, ехал по ухабистым улочкам мимо одноэтажных домиков, обнесенных деревянными заборами. У церковной ограды пролетка остановилась. Мамбрэ щедро расплатился с возницей.

В соборе сильно чадили свечи. Пел хор. Мамбрэ влился в толпу молящихся женщин. От алтаря отделился человек и направился к нему. Мамбрэ полез в карман, вынул носовой платок и три раза старательно вытер лицо и лоб. Человек приблизился вплотную и шепнул:

— Жамкоц Саркис. Брат Гегама. За тобой топает фармазон. Давай сумку. После обедни не уходи, стой тут, отбивай поклоны, да поусердней. Умеешь бить поклоны? Я проведу тебя, где фармазону и не снилось…

Мамбрэ вскоре убедился, что звонарь Саркис популярная личность не только в Нахичевани, но и во всем Ростове. От природы наделенный музыкальным слухом, Саркис стал не просто звонарем на колокольне, а виртуозом, артистом. Он не звонил, а играл на семи колоколах. Он сочинял свои малиновые переливчатые звоны, импровизировал, и в воздух с колокольни неслись волнующие звуки. Они таяли в сиреневых сумерках, стелились над Доном, замирая в лозняке. Весь Ростов приходил слушать оригинальные концерты церковного звонаря Саркиса, умевшего заставить медные колокола, отлитые искусными мастерами на алавердском заводе, петь и говорить своим голосом. Но звонарь умел также и маскировать свои действия — он давно был связным подпольного комитета. Когда стемнело, Саркис отвел Мамбрэ в речной порт, там стояла яхта «Колхида». Гегам поселил его в кубрике, где на подвесных брезентовых койках спали кочегары и машинисты.

— Не бойся, предупредил его Гегам Мурадян, — Ребята надежные.

Он облачил Мамбрэ в матросский клеш, дал ему тельняшку и парусиновую рубаху, подарил свой новенький парадный китель с медными, до блеска надраенными пуговицами. В этом наряде Мамбрэ щеголял по Ростову.

— Где же корзины? — поинтересовался он у кочегара.

— Сожгли в топках. Как солома вспыхнули твои корзины, — усмехнулся тот.

— Как сожгли? — оторопел гость. — А содержимое?

— Все попало по адресу. Все! Читают твою литературу на заводах Ростова, Таганрога, Мариуполя, Юзовки. На шахты отправили…

Морское путешествие Мамбрэ закончил в Батумском порту. «Колхида» следовала в греческий порт Пирей. Мамбрэ хотел отдать морскую одежду кочегару, но тот обиделся: «А еще кавказский человек! Побойся бога!»

Мамбрэ вернулся домой с чувством исполненного долга. «Колхида» не затерялась в бурном вихре событий. На ее долю выпала большая честь: радист судна первым на Юге России принял весть о совершившейся социалистической революции. Кочегар «Колхиды» с гордостью писал Мамбрэ: «Колхида» для Дона словно «Аврора» для Невы».

Мамбрэ беспокоило, что в то время, когда в Петрограде уже взяли власть большевики, в Грузии события развивались гораздо медленнее. Кочегар с «Колхиды» переправлял из Ростова запрещенную литературу. Однажды он получил ростовскую газету «Наше знамя» с призывом не оставлять петроградских рабочих одинокими. В Ростове провозглашена Донская советская республика, проведен первый съезд Советов, которым руководил чрезвычайный комиссар юга России Григорий Константинович Орджоникидзе. Кочегар регулярно присылал все манифесты, воззвания, подписанные председателем Совета народных комиссаров Федором Подтелковым и народным комиссаром управления Михаилом Кривошлыковым. В газете «Наше знамя» сообщалось, что в ротонде городского сада бюро Союза молодежи проводит запись в боевую дружину: принимается вся молодежь от семнадцати лет, в санитарный же отряд — и моложе, что, несмотря на противодействие генерала Каледина, в Ростов прибыли черноморские революционные моряки, чтобы «утвердить власть Советов и рабочего и крестьянского правительства в Донской области».

Ростово-Нахичеванский Совет размещался в здании театра «Марс». Ночью белогвардейцы внезапно напали и разгромили Совет. Мамбрэ читал в ростовской газете и об этом.

… — Все, как в романе, честное слово! — оживился Василий. — И не удалось отцу встретиться с кочегаром «Колхиды»?

— Каждый год он собирался в Ростов, — протянул задумчиво Сергей.

— Что же ему мешало?

— Деньги копил на поездку. Нас росло четверо башибузуков, каждого одень, обуй, накорми. Денег хватало в обрез, только на жизнь, ведь зарплата вагоновожатого трамвая невелика.

Среди приказов Реввоенсовета 11-й Красной Армии можно найти документ, который отмечает роль и заслуги Мамбрэ Оганяна в боях за Тифлис. В награду за «активное содействие частям 11-й армии, проявленное в сражениях с врагами революции», он получил кожаное обмундирование, что считалось в ту пору, как и именное оружие шашка, маузер, кольт, высоким знаком воинского поощрения.

Мамбрэ берег «кожаные латы» куртку, галифе, картуз, надевал их редко, в дни революционных праздников, прикрепляя к кожанке красный бант. В таком виде он был похож на комиссара времен гражданской войны.

Но однажды на демонстрацию Мамбрэ вышел в коверкотовом костюме, в рубахе, с галстуком. Это бросилось всем в глаза.

— Что случилось, Мамбрэ? — спросили у него трамвайщики. — Где ваша кожаная куртка?

— В Ростове, сухо ответил он.

С кочегаром Мамбрэ переписывался редко. Как правило, они обменивались поздравлениями в праздники. После «Колхиды» тот плавал на пароходах «Тамара» и «Эльбрус», в двадцать первом году открывал первую заграничную линию — от Ростова до берегов Варны пароход шел шестнадцать суток. Попали в шторм, суденышко дряхлое, Гегам думал, что отправится навечно в царство Нептуна, еле выкарабкались. Черное море кишело еще минами, расставленными турками и немцами в годы первой мировой войны. Но кто-то должен быть Колумбом. А потом кочегар стал машинистом первого класса, он не раз совершал рейсы в иностранные порты.

— Моя кожаная амуниция как раз Гегаму и подойдет, — решил тогда Мамбрэ. — Пусть подразнит заграницу комиссарской формой. И красный бант нацепит. Ей-богу, попрошу Гегама…

Так эта семейная реликвия была отправлена в Ростов.

В 1936 году Гегам стал третьим механиком на танкере «Варлаам Аванесов», плавал к берегам Испании, где разразилась гражданская война. Фашисты потопили тогда советские теплоходы «Комсомол», «Благоев», «Тимирязев».

Как-то Гегам прислал из Ростова фотографию своего сына Вартана, который служил на Дальнем Востоке, и поделился: лейтенант Вартан получил благодарность от маршала Блюхера. А спустя год Гегам написал, что от фашистской пули в горах под Гвадалахарой Вартан погиб. Он был добровольцем в Интернациональной бригаде, командовал пулеметным взводом.

Мамбрэ переживал горе ростовского друга. Он надел черную повязку на рукав пиджака; в тот день он предложил в трамвайном парке отработать смену в фонд сражающегося народа Испании. Митинг был короткий. Мамбрэ закончил свою речь кличем республиканцев: «Но пасаран!» («Они не пройдут!»). Этот лозунг тогда не сходил с газетных страниц.

Поражение республиканцев старик переживал, как большое личное горе, ходил подавленный, молчаливый. Сыновьям он как-то сказал:

— Фашисты не остановятся на этом.

— Да, — соглашался старший сын. — Тучи сгущаются.

Мамбрэ похудел, сгорбился. Участились приступы астмы. Старик кашлял до хрипоты. Он пил настой из трав, присланных другом из Ростова, в шутку называя домашнее лекарство «бальзамом Гегама».

Он умирал без паники. Завещание его было коротким: похоронить в морской форме, подаренной ему кочегаром с «Колхиды».

Лейтенанты, увлеченные беседой, не замечали, как санитарный поезд, громыхая колесами на стыках рельсов, медленно катился навстречу солоноватому донскому ветру.

Едва санитарный поезд подошел к платформе вокзала, к вагонам невесть откуда, словно из-под земли, подступила ватага ребятишек. У многих из них были в руках чайники, корзинки.

— Дяденька, есть шиповник, — тянулся к окну белобрысый мальчик в клетчатой ковбойке. — Шиповник раны затягивает. разведете, очень вкусно… Ви-та-ми-ны, дяденька! Берите, с кипяточком…

— А зачем мне шиповник? — улыбнулся Сергей. — У меня нет ран, дорогой.

— А разве поезд не санитарный?

— Санитарный. Все целы и невредимы, как видишь, — пояснил стоявший рядом Пузырев. — Поезд-то наш идет на фронт.

Из-под колес товарняка, стоявшего на соседних путях, раздался повелительный возглас:

— Бери кавуны, чего рот раскрыл…

Паренек тут же вытащил на платформу самодельную скрипучую тачку на одном ржавом колесике. На ней лежало три арбуза.

— Какой вам кавун нравится, товарищ командир? — обратился он к лейтенанту.

— Спасибо, ребята. Мы пойдем в город, там поедим. А вам лучше пройти дальше, в другие вагоны, там продайте…

— А мы совсем не продаем, дяденька! Это арбузы деда. Он и велел кавуны отдать тем, кто едет на фронт.

— Чей же это дед?

Мальчишка в ковбойке, видя интерес двух рослых командиров, едущих на фронт, стал охотно рассказывать:

— Хрисанф Ефимович Рой. Это его фамилия такая Рой. Он бахчой заведует. «Кавуны, —говорит, — аксайские по вкусноте не уступают астраханским». Он пятерых сыновей на фронт проводил. Агрономша на калитке его дома фанерку приколотила и написала: «Казаки Рои славные герои!» Возьмите, дяденька, кавун.

Василий смотрел на ростовских ребят и думал о своей Смоленщине, о родной деревне, о своих ребятишках, которых учил в школе.

А тимуровец, проникшийся, видимо, симпатиями к молодым командирам, продолжал рассказывать:

— А знаете, вчера на Первомайской детский сад зажигалкой спалил фриц. Чердак прогорел малость. Один лазутчик на Некрасовской из печной трубы фонариком сигналы подавал ихнему самолету. Истребительный батальон и его сцапал. А на Социалистической улице…

— Постой, — прервал его Сергей. — А Нахичевань от вокзала далеко?

— Нахичевань? — глаза сверкнули подозрением. — Рядом. Можно трамваем, пешком далековато. А что вам там нужно? Нахичевань огромная. Сорок девять линий…

— Каких линий?

— Ну, улиц, — пояснил мальчишка, В Нахичевани улицы называются линиями: 1-я линия, 2-я, 3-я… А что — вас интересует?

— Говорят, там есть армянская церковь, — начал Сергей. — Вот она нам и нужна.

— Церковь? Командиру Красной Армии?

Сергей стушевался, не ожидая такого вопроса:

— Недалеко от церкви живет мой знакомый, адрес его вылетел из головы.

— А фамилию знакомого помните?

— Конечно…

Санитарный поезд должен был уходить ночью. Время в комендатуре не назвали. И друзья решили отправиться на розыски Гегама.

Город, тронутый робкими осенними красками, все же выглядел хмуро. На Привокзальной площади, обрамленной акациями, негде ступить: чемоданы, узлы, мешки. На деревьях шпагатом привязаны картонные таблички: «Кривой Рог», «Никополь», «Запорожье», «Кременчуг». Второпях схватив кое-какие пожитки, бежали люди, спасая детей, уходя от немцев.

У подъездов домов бочки с водой, ящики с песком, топоры, багры, лопаты. То и дело на глаза попадаются таблички: «Пост истребительного батальона». У ворот косо глядящие на прохожих пожилые женщины и старики с красными повязками на рукавах.

То, что сейчас видел Сергей, вполне отвечало его представлениям. Улицы были изрядно запружены кавалерией. Клочья сена, охапки травы валялись на камнях мостовой. К стволам акаций и лип прямо за поводья были привязаны лошади. Повозки перегородили улицы словно плотины. <…> Лавина лошадей, цокая копытами, галопом пустилась к Дону, синеющему внизу.

У стадиона Сергей задержался. Футбольное поле было разбито на квадраты. На деревянных подставках словно на витринах торчали маты из хвороста. С винтовками наперевес к воображаемому противнику рванулись люди в пиджаках, перетянутых ремнями, в кепках, в шляпах. Их не успели еще обмундировать.

В скверике, рядом с армянской церковью, куда лейтенантов благополучно привели тимуровцы, занимались сандружинницы. Они учились ползать по-пластунски, имитируя движения, какие им придется делать во время боя, вынося на себя раненых.

Калитка была заперта. Во дворе, посыпанном желтым песком, — ни души, лишь прыгают воробьи и лениво топчутся сизые голуби. Мальчишка мигом перемахнул через ограду, словно бывал здесь много раз, вернулся со стариком-сторожем. Он, шаркая, неторопливо шел по аллее, застегивая на ходу потертую вельветовую блузу.

Оганян поздоровался с ним, назвал имя Саркиса.

— Жамкоц Саркис? — прошамкал старик. — На окопах.

— А батюшка?

— Батюшка Кеворк Александрович Дербинян тоже роет окопы под Ростовом.

— Если нет звонаря, — сказал Сергей, — может, вы знаете, где проживает его брат?

— Идите на 16-ю линию. Дом под черепицей морковного цвета. На чердаке — скворечник. Рядом с домом водопроводная колонка…

Вдогонку лейтенантам сторож крикнул:

— Обратите внимание на чердак! Там корабль намалеван…

Сергей в знак благодарности кивнул головой: примет было больше чем достаточно.

Попав на 16-ю линию, они теперь буквально шарили глазами по крышам и чердакам, пока не обнаружили дом Мурадяна.

По ту сторону калитки сердито зарычал пес.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Здесь живет Гегам Бапратович? — спросил Сергей.

— Здесь, здесь… Сейчас позову. Эй, Гегам! К тебе!

Поверх калитки было видно, как на крыльцо, увитое виноградом, вышел сухопарый, ростом под дверь, сутулый и большеголовый старик; рубаха навыпуск, ворот распахнут, под ним белеет тельняшка.

Он отворил калитку, пропуская гостей во двор. Пес с оторванным ухом визгливо залаял, но, получив от хозяина пинка, виновато вильнул хвостом и понуро побрел в свою будку, на которой важно стоял петух.

— Вы — ко мне?

— Если вы дядя Гегам, кочегар с «Колхиды»…

— Он самый, — важно сказал старик. — А вы кто будете?

— Знакома ли вам фамилия О-ган-ян? Вагоновожатый. Знали? Тбилиси? Я сын Мамбрэ, — представился Сергей.

— А ну-ка, дай я на тебя погляжу, — Гегам схватил Сергея за плечи и вгляделся. — Вылитый отец! Вот обрадовал, так обрадовал.

Он обратился к жене, суетливой старушке в старомодном чепце, в клеенчатом фартуке:

— Шушик-джан, цимлянское на стол. Давай из тех запасов, что я на свои поминки берeг. Сыр-паныр неси, мацони, бастурму и долму!

Гегам был человек гостеприимный. Его хлебосольство вспоминал и отец Сергея. Обернувшись к Пузыреву, дед сказал:

— Ты долму пробовал? Вкусная штука. Это вроде ваших русских голубцов, но в листьях винограда вместо капусты. Сам родом откуда, уважаемый?

— Смоленский, папаша, — протянул руку Пузырев. — Василий. Рад познакомиться.

— А эти воробьи ваши? — покосился на ребят старик.

— Это ростовские тимуровцы, Гегам Багратович. Помогли нам вас разыскать, — рекомендовал их Сергей. У них есть свой штаб. Несут вахту.

— А-а, раз так для них у меня тоже найдется развлечение. Марш на чердак! Быс-тро-о! Там у меня штурманская рубка оборудована. Подвесная койка, как в кубрике. Барометр на стенке. Боцманская дудка. И штурвал. Хе-хе! Когда со старухой повздорю лезу в свой кубрик спать. Хоть во сне море увижу, на душе легче…

Мальчишки не замедлили воспользоваться предложением хозяина и устремились вверх по шаткой лестнице. Собака, залаяв, метнулась было к ним.

— Замолчи-и, Аракс! — пригрозил хозяин. — Разве не чуешь, что свои? Умный пес. Привык к нему. Да придется расстаться. Вам командирам, можно по секрету. Хлопцы из Осоавиахима приходили, разумных собак подбирают, дрессировать, чтобы под танки вражеские со взрывчаткой кидались. Жаль, конечно, Аракса, но что делать необходимость, сами понимаете, ребята. Шушик не знает. Я ее утешил, мол, Аракс аэродром будет охранять за Доном, а после войны собаку вернут.

Хозяин привел гостей на веранду, где хлопотала Шушик. Повернувшись к Пузыреву, старик шепнул:

— Шушик, молодой человек, по-русски будет лилия. Есть такой цветок. Понял?

Сергей рассмеялся:

— Просвещайте его, Гегам Багратович, у него впереди женитьба на армянке.

Осушив стакан, старик помрачнел.

— Может, ты, Серго, пойдешь в обком партии? А? Похлопочешь за Гегама? Обижают Гегама.

— Кто обижает? — встревоженно спросил Серго.

— Управы никак не найду: «Принеси, говорят, справку от врача, разрешающую ехать на фронт». Ишь, умники нашлись! А в Первую конную Буденного я со справкой доктора вступил? Пойдем к секретарю обкома партии товарищу Двинскому. Он заставит этого упрямца зачислить меня в народное ополчение.

— Какого упрямца? — вскинул брови Сергей.

— Да Штахановского, Порфирия. Твердит свое: «У тебя, Гегам, говорит, возраст критический, непризывной, песочек, мол, сыплется, повоюй-ка в тылу теперь, над бабами атаманом. Тебе и тут работа найдется».

Мурадян пришел в штаб 339-й стрелковой дивизии в августе 1941 года. Штаб дивизии, формировавшейся в Ростове, находился на 26-й линии. Говорил комиссару, что хочет попасть именно в 339-ю, но ему отказали по причине солидного возраста и «невойскового вида». Тогда Мурадян направился в здание Ростовского инженерно-строительного института, на углу Кировского и Социалистической, где размещался штаб Ростовского полка народного ополчения. Прикинул: к кому лучше зайти? Командир полка Михаил Александрович Варфоломеев, заместитель директора автосборочного завода (ныне — Росвертол, — прим. ред.), как-то пригласил его на вечер молодежи «Никто пути пройденного у нас не отберет» и даже вручил ему букет роз после выступления. Или забыл уже майор Варфоломеев? Пожалуй, лучше пойти к Штахановскому, комиссару полка. Порфирий Александрович души не чаял в кочегаре с «Колхиды», «Ты, Гегам, — говорил он не раз, представитель старой гвардии». Этот, безусловно, поймет.

У кабинета толпился народ. Старик постучал в дверь, но Штахановский не отозвался, он с кем-то разговаривал по телефону. Гегам Багратович вошел в кабинет, сел на краешек дивана. <…>

Гегам знал Штахановского, пожалуй, больше, чем кто-либо другой в Ростове. Их судьбы как-то переплетались в разные годы. С 1912 года Порфирий Штахановский печатал в Петрограде «Правду», а кочегар «Колхиды» нелегально доставлял большевистскую газету в порты Азовского и Черного морей. Штахановский кадровый командир. За его спиной три войны. В первую мировую он был унтер-офицером, командовал взводом. Оборонял от немцев остров Эзель ключ к Балтийскому морю. Немцы выбросили десант на батарею, пришлось схватиться врукопашную. Уходил на катере, но не сдался. Подавлял кронштадтский мятеж, штурмовал форт Тотлебен, был комиссаром форта Овруч. Три раза ранен. Потом воевал на Западном фронте. В восемнадцатом вступил в партию, был комиссаром артдивизиона. В гражданскую войну награжден орденом Красного Знамени. Служил в ЧК, ОГПУ, НКВД. В 1930 году был начальником Донецкого окружного отдела ОГПУ, ликвидировал контррево- люционные восстания в районе Вешенской и Кашар. Тогда же подружился с Михаилом Шолоховым. До своего комиссарства в полку народного ополчения работал начальником отдела кадров Северо-Кавказской железной дороги. <…>

— Записывайся, Гегам, пока не поздно в истребительный батальон, — посоветовал Штахановский, — А в стрелковый полк ты не годишься. Кто за тебя в атаку будет бегать. А?.. <…>

Когда гости стали нетерпеливо поглядывать на часы, хозяин молча поднялся и засеменил в дом. Шушик угощала лейтенантов, но с опаской смотрела на двери: что еще выкинет ее старый чудак?

Скрипнула дверь. Гегам Багратович вышел в потертой кожаной куртке.

Лейтенанты растерянно встали.

Хозяин наклонился к собаке, погладил ее. Шершавым теплым языком пес лизнул жилистую руку старика и жалобно заскулил.

— Отдадим эту куртку, Аракс? Правда? — Старик не спеша снимал куртку, кряхтел, потом подал ее Сергею. — Примеряй, сынок. Как раз по тебе. По твоей кости. Когда-то эту куртку мне прислал Мамбрэ. Думал, что сам попаду на фронт… Да что-то не получается. Бери, сынок. Это мой подарок тебе. Пусть дух Мамбрэ согревает тебя в бою. Носи, сынок…

Хлебосольная старушка вынесла из погреба плетеную корзиночку, наполненную разной снедью. <…>

— Рыбец это, ребята, царский деликатес, визитная карточка города Ростова. И вам малость перепадет из нашего НЗ. Понятно?

— Может, не надо, Гегам Багратович?

— Как это не надо? — обиделся старик. — Кто же из Ростова без рыбца уезжает?

Пока дед старательно запаковывал в газеты «знаменитый донской рыбец», Сергей, положив на колено планшет, писал домой. Он перечитал письмо и тут же опустил в почтовый ящик. На этот раз письмо было более пространным:

«Милая моя, дорогая мамочка!

Вот и побывал я в Ростове-на-Дону и даже увидел дядю Гегама. Такой нежданной и радостной была эта встреча. Представляешь, какой это человек! Нет, ты совсем не представляешь. Это редкостный человек. А разве были у нашего папы плохие друзья, скажешь ты. Я согласен с тобой. Дядя Гегам подарил мне, представь себе… кожанку нашего папы. «Это будет твой талисман на фронте», — сказал Гегам. Говорят, что на войне люди становятся чуточку суеверными. Я не суеверный. Но тут разве можно было отказаться от такого дара? Везу куртку на фронт. Это будет мой талисман. <…> А Дон какой, а Ростов? Он весь насторожился, ощетинился. Но, я думаю, война сюда не дойдет. Поклон и поцелуи с тихого Дона всем нашим. Всегда любящий Сергей».

Оганян ошибся: осенью 1941 года артиллерийскую батарею, которой он командовал, направили под Ростов. В ноябре Оганян и его подчиненные отразили три танковые атаки, не пустив танки к Ростову. Все артиллеристы, включая Оганяна, погибли.