Власти России предупредили о последствиях перекрытия Ормузского пролива

Мировая экономика устроена так, что иногда достаточно перекрыть один узкий пролив — и последствия почувствуют миллионы людей, никогда не видевших его на карте. Именно такой эффект дала ситуация вокруг Ормузского пролива — стратегической артерии, через которую проходит значительная часть мировой нефти и газа. Российские власти уже предупреждают: последствия могут оказаться ощутимыми для кошельков граждан. В Госдуме заявили, что блокада Ормузского пролива способна привести к росту цен: до 70% на промышленные товары и до 20% на продовольствие. С одной стороны, Россия действительно может выиграть от роста цен на нефть и газ: экспортные доходы увеличатся. С другой — страна по-прежнему зависит от импорта: около 70% промышленных товаров и примерно 20% продовольствия закупаются за рубежом. И если логистика ломается, а сырье дорожает, дорожает всё. От одежды до техники, от овощей до сладостей. Характерный пример — рынок фисташек. Казалось бы, нишевый продукт, но именно он стал одним из первых индикаторов глобального сбоя. Иран — второй производитель фисташек в мире (как ни странно, после США) и обеспечивает примерно треть мирового экспорта. Еще до конфликта поставки осложнялись внутренними проблемами и геополитикой. Сейчас цена на иранские фисташки выросла до максимума за 8 лет. При этом спрос только растет: фисташки стали трендом в пищевой индустрии, активно используются в десертах, мороженом и напитках. За два года цены уже выросли примерно на 30%, и нынешний скачок — лишь ускорение тенденции. Но фисташки — лишь верхушка айсберга. Настоящие последствия лежат глубже, говорят опрошенные MSK1.RU эксперты. «Жизнь в Дубай возвращается» Инвестиционный банкир Евгений Коган считает, что в сегменте продовольствия риски ограничены: Россия способна быстро переориентироваться на альтернативные поставки. — Те же самые фисташки или финики Россия сможет получать и из других регионов, — говорит экономист. При этом, по его словам, последствия войны в Персидском заливе ощутили, скажем, покупатели элитных автомобилей, которые шли через ОАЭ. Правда, этот сегмент рынка слишком мал. А люди, покупающие премиальные авто, могут подождать месяц-другой. Даже логистические сложности в ОАЭ, по словам Когана, не выглядят критическими: — Огромное количество компаний находится в Эмиратах. И конечно, это мешает работать. Но, скажу откровенно, уже опять начинаются традиционные дубайские пробки: жизнь туда [в город] возвращается. «Ощутит каждый человек в мире и в России» Совсем иначе оценивает происходящее профессор Леонид Холод, бывший замминистра сельского хозяйства и продовольствия. — Блокада Ормузского пролива может повлиять абсолютно на все товарные позиции и уже влияет на многие из них. Дело в том, что Иран является потребителем сельхозпродукции. Но всё же главное влияние — через то, что из Персидского залива вывозится большой процент нефти и сжиженного газа. Если они не вывозятся, рынок разбалансируется, цены растут. А дальше всё просто: нефтепродукты превращаются в энергию — для тракторов, транспорта, логистики. Они дорожают — и вместе с ними растет себестоимость всего, что производит человек. — То есть блокада напрямую влияет на продукты питания? — Конечно. Дорожает производство сельхозпродукции, доставка, хранение. Всё дорожает. А если цены растут, то потребление снижается — это базовый рыночный закон. Для части населения планеты это станет проблемой: у людей просто не хватит денег на необходимый набор продуктов. Ключевой же момент — влияние на удобрения. Около 38% мирового оборота фосфоритов и значительная часть азотных удобрений связаны с регионом Персидского залива. Если поставки нарушаются, удобрения не доходят до Африки, Индии, Юго-Восточной Азии. Их начинают срочно искать в других местах, перекупать — и цены растут. — И это уже, в свою очередь, влияет на урожай? — Безусловно. Азотные удобрения особенно критичны: если их не внесли вовремя, это прямое снижение урожайности. Фосфорные тоже важны. В итоге мы получаем меньше урожая, а значит, меньше продовольствия. Минус урожайность растениеводства — это минус кормовая база, значит, падает продуктивность животноводства. Это цепная реакция. Влияние — буквально на всё. — Мы сейчас говорим про мировую ситуацию в целом или про российскую в частности? — У России ситуация особая. Мы сами производим удобрения и нефтепродукты, и теоретически внутренние цены могли бы быть сбалансированы. Но мы не изолированы от мирового рынка. Если там цены растут, производители будут стремиться продавать туда, где дороже. Риск в том, что внутренний рынок может оказаться недонасыщенным. С одной стороны, высокие цены выгодны аграриям. С другой — нужно не допустить, чтобы внутри страны возник дефицит и рост цен стал критическим для населения. — Почему отдельно говорят о картофеле, даже в Госдуме? — Потому что современные сорта сильно зависят от интенсивных технологий: техники, агротехнологий и удобрений. Если чего-то не хватает, падает урожайность. По картофелю и кукурузе эксперты называют возможное снижение урожайности на 30–50%. Россия, кстати, импортировала часть ранней сельхозпродукции, в том числе из Ирана. Это были помидоры, огурцы, ранний картофель, баклажаны. Сейчас поставки осложнены. Плюс другие страны, например Египет, тоже зависят от удобрений из региона Персидского залива. Это только усиливает проблему. Так что, поскольку конфликт затягивается, последствия для мирового продовольственного рынка могут быть очень серьезными. Будет рост цен, усиление конкуренции за ресурсы и давление на потребителей по всему миру. Ну и в России, конечно!